— Кобеляки — это теперь не наши Кобеляки. Кобеляки — это теперь Великой Малороссии город, — не открывая глаз, произнес покровский Петр. — Или Малой Великороссии… Шут их разберет.
— У них Кобеляки, — подал голос Свержов. — Зато у нас есть Кулебаки.
— Вот! А у нас есть кулебяки! — успокоил японца Крейсер Грозный. — Еще вкусней. Особенно с судаком!
— Не кулебяки, а Кулебаки. На Оке. Рядом с Выксой и Муромом. Там железо делают.
«…На Оке под Муромом миллионщик Бушмелев владел железноделательными заводами», — вспомнилось Шеврикуке.
— Тем более! Кулебаки с железом! Это тебе не с судаком! — Крейсер Грозный чуть ли не в восторг пришел. — Давай шарахнем по стакану! А я тебе, Такеути-сан, расписку напишу. И на привидение, и на Семилуки с Кулебаками. Выдать — и немедленно! Хочешь — на два привидения. Одно возьми тощее. Хочешь еще города? Вон там валяется атлас. Подбери. А я пока пойду подогрею водку и перелью в чашку. Чтоб была, как саке.
— Не надо! Греть не надо! Пожалуйста!
— Не надо. Греть не надо, — согласился Крейсер Грозный. — Это по-нашему. Слушай, Такеути-сан, давай поцелуемся!
И Крейсер Грозный с японцем Такеути Накаямой обнялись и расцеловались. Осушили стаканы.
— Нет, Константиныч, ты понимаешь, — опять обратился Крейсер Грозный к Шеврикуке, — позавчера мы с ним бились, как лютые враги, мне он ребра поломал, ну не ты, не ты, Такеути-сан, а давай я тебя буду звать Сан Саныч, не ты, не ты, успокойся, кто-то другой, и этим, моим чернофлотским корешам, Петру и Дмитрию, носы своротил, ну не ты, не ты, Сан Саныч, успокойся, а сегодня мы нашли друг друга и стали как братья. Где бумага? Где ручка? Вот бумага. Вот ручка. Пишу. Все свидетели. От имени… кого? И по поручению… кого? Не важно. На основании закона… Во! На основании закона. Выдать господину Такеути Накаяме… Накаяме… так… выдать привидение Алексан… нет, замнем для ясности, просто привидение, количеством одно, проживающее… нет, имеющее место в доме номер… забыл, глазами помню, а номер забыл, это мы вставим… на Покровке и города Семилуки, Кулебаки и… и Армавир! Хватит пока?
— Хватит! Хватит! Пожалуйста!
— Ставлю подпись. И вы все расписывайтесь. И в получении тоже.
— Ты, Грозный, прекрати городами разбрасываться! — воинственно произнес Свержов.
— Да у нас этих городов!
— Дмитрий, — стал тормошить соседа покровский Петр, — Серега наше привидение выдает Японии.
— Не допустим, — не открывая глаз, произнес Дмитрий.
— Да не ваше привидение, дурачье! — Крейсер Грозный показал всем фотографию, исполненную Такеути-саном, и ткнул пальцем в Невзору-Дуняшу. — Или вот это.
«Ни в коем случае!» — ощутив покушение на права и свободы Гликерии, хотел было протестовать Шеврикука, но не смог и промычать. «Так нельзя. Так нельзя. Надо стряхнуть с себя дурман. Нельзя жить таким расслабленным, будто заговоренным или заколдованным», — пытался внушить себе Шеврикука. Все в нем, и мысли тоже, было растянуто, зыбко, уплывало куда-то и не имело краев. Надо было удержать себя в своей сущности, сжать себя, восстановить очертания и защитные свойства. Ну, ну, еще, еще, через боль, через страх, ну, принуждал себя Шеврикука к самоуправлению. И отчасти преуспел. Все в комнате стало для него определеннее и очевиднее. Можно было разглядеть следы сражения на лицах японца, Крейсера Грозного, понять, что глаза покровского жителя Дмитрия не открываются по причине того, что они затекли. «И, несмотря ни на что, Такеути-сан и особенно Крейсер Грозный бодры и свежи, — думал Шеврикука, — а я…» Хозяин квартиры Сергей Андреевич, останкинский Громобой, был несомненно бодр и радовался обстоятельствам окаянной жизни, будто бы все они были достойны флагов расцвечивания.
— Ты этой Фудзияме отпиши еще своего змея, — мрачно посоветовал Свержов.
— Какого змея? — оживился японец. — Пожалуйста. У вас есть змей?
— Слушай, Свержов, — сказал Крейсер Грозный, — ты все со своей фанерой сидишь. То ты носил значки победителя соревнования, сразу три штуки, и их не снимал. Теперь не снимаешь фанеру. А ведь снимешь.
— Я говорю: змея не зажимай. Анаконду своего.
— Анаконду? — Такеути-сан не мог успокоиться. — Мы очень любим змеев. Мы запускаем змеев. У нас в легендах…
— Это потом. Когда-нибудь, — Крейсер Грозный нахмурился. — Змей занят. Из вас кто-нибудь пил с императором? А я пил. С Хайле Селассией! Ты вот, Свержов, пил с императором? Нет!
«Кто же меня дурманил? — вернулся к своему Шеврикука. — Не ставили ли надо мной опыт? И были ли на Покровке Пэрст-Капсула, Продольный с Любохватом, зоркие сычи из Темного Угла, Бордюр? Или они мне примерещились? А может, постаралась Гликерия? Какой ей расчет? Все. Более об этом не думать. Сегодня — одно лишь восстановление и заставы на рубежах».
— Константиныч, а ты пил с императором? — загремел над ухом Крейсер Грозный.
— Нет. И сегодня, если император придет, я не буду пить с ним, — сказал Шеврикука. — Вы обещали мне чай.
— Царица Морская и папа ее Нептун! — Сергей Андреевич хватил ладонью по лбу. — Сейчас будет!
И принес через пять минут чай, с пряниками и крыжовным вареньем.
