— Удивительно! Иду и вижу, Шеврикука прогуливается! — Концебалов будто бы не мог поверить в подарок судьбы.
— Да… — глубокомысленно протянул Шеврикука. — Прогулива емся…
— Дела привели сюда?
— Да… И дела…
— А я ведь на днях вспоминал о вас, — сказал Концебалов. — Вы мне нужны. Пройдемте-ка отсюда чуть подалее.
Шеврикука обернулся: не подоспела ли его очередь? И тут же усмехнулся: о чем беспокоиться! Позовут. Добудут. В очереди казусы не случаются.
— Вот, — отозвался Концебалов. — Здесь в камнях щелей нет. Проверено. Вы, Шеврикука, мне нужны. Если бы я сейчас на вас не наткнулся, я бы вас разыскал.
— И чем же я могу быть вам полезен?
— Совершить одно… Или, скажем, исполнить одно поручение. Деликатное. И рискованное. Конечно, есть и другие способные. Но я вспомнил о вас.
— Мы с вами годы не виделись, — сказал Шеврикука. — Помнится, тогу и сандалии вы не носили.
— В доме, где я теперь, — разъяснил Концебалов, — всегда с вниманием и уважением относились к римскому праву.
Гордость отзвенела в словах Концебалова. Дом этот Шеврикука, естественно, знал. Стоял он в версте от Обиталища Чинов. А то и ближе. По причине государственного предназначения там должны были бы заглядывать в римское право. Но всегда ли заглядывали с вниманием и уважением?
— С домом дело никак не связано, — быстро заговорил Концебалов. — Оно мое, и ничье более. И я могу просить вас лишь о любезности. Вы проворный и проникающий… Я помню.
— За годы наших невстреч я изменился, — сказал Шеврикука.
— Не слишком, — возразил Концебалов. — Я наводил справки.
— Вы могли поверить ложным сведениям. Но дело и не в моих нынешних свойствах. Я не способен сейчас содействовать вам или кому-либо. Я занят. В занятиях моих наросли осложнения. И это не ракушки на днищах кораблей. Ко всему прочему, возможно, и в Белом городе, и здесь, в Великом Посаде, известно, что происходит за Крестовской заставой, у нас в Останкине. Вот-вот гром грянет.
— Нам известно! — махнул рукой Концебалов. — Уж кто-кто, а мы-то знаем!
«Вы-то знаете! — согласился Шеврикука. — Но вас-то в Останкине нет!»
— К тому же, когда гремит гром, — сказал Концебалов, — не всегда проливается дождь. И уж тем более что-то сжигает молния. Не всегда… И здесь не дремлют. Вас ведь тоже небось вызвали сегодня в говорильню об Отродьях?
— Не совсем, — замялся Шеврикука. Добавил: — И еще над Останкином завис Пузырь.
— Знаю! И про Пузырь знают! За ним наблюдают. Пусть себе висит и висит! — Обнаженная рука Концебалова была по-приятельски возложена на плечо Шеврикуки. — Все это, уважаемый коллега, — и Отродья, и Пузырь, и всякие занятия — никак не могут помешать вам быть милосердным. Это дело моих душевных тонкостей, хрупко-интимное. Хотя отчасти и авантюрное. И вы не беспокойтесь. Без вознаграждения не останетесь. Или без вывода. Помните, при императрице Екатерине Великой гонорар именовали выводом.
— При чем тут вывод! — как бы возмутился Шеврикука.
— Да, да, не беспокойтесь! Вывод обязателен. Каким ему быть, определять вам. Я, конечно, не калмыцкий президент и не фонд Сороса, но…
— Нет, извините, не могу, — решительно заявил Шеврикука.
— Будет огонь и лед. Будет опасно. Будет жутко. Но ведь это вам по нраву. Вам, Шеврикука, придется выйти на Лихорадки. Только и всего.
— Я что — идиот? Или — удрученный? Выходить на Лихорадки! Да хоть бы на одну из них! Нет! Извините!
Ощутив пробуждение интереса, возникшее в Шеврикуке, Концебалов снял приятельскую руку с плеча собеседника и заговорил шепотом убежденного в своей исторической правоте пропагандиста:
— Нужно. Нужно. И будет что вспомнить. Мне ли вам повествовать о Лихорадках. Словно вы с ними не сталкивались! Нужно вернуть одну. Ну, скажем, коллекцию. И уж если вы так нервны или заняты, ограничьте хлопоты одной из Лихорадок. Для начала. А там посмотрите…
«Какой именно одной? Может, Зуботрясной? Или Кишечной?» — чуть было не спросил Шеврикука. Но произнес, отворяя врата твердыни:
— И взялся бы. А не выйдет.
— Я ведь долго служил в доме Тутомлиных на Покровке, — сказал Концебалов. — Хорошо знаю Гликерию Андреевну и некоторые ее обстоятельства.
— Вот как… — сказал Шеврикука. Ему бы сразу вытребовать у нанимателя намек, что же такое интригующе-примечательное или полезно-подстерегающее сможет Концебалов сообщить ему в обмен на услугу, даже и не в обмен, а в доклад к выводу, или чем он способен будет удручить ему, Шеврикуке, жизнь в случае его отказа. Но промолчал.
— Да, служил, — протянул Концебалов. — И знаю…
— Но вроде бы, — сказал Шеврикука, — там домовой — Пелагеич.
— Пелагеич! — рассмеялся Концебалов. — Это теперь он в доме один. А в барскую пору нас было шестеро. Пелагеича мы обязаны были почитать. Но что он значил — зимняя полудохлая муха!
— Я подумаю, — сказал Шеврикука.
— В деле есть срочность! Срочность! — Сандалии китайгородского римлянина чуть ли не оторвались от ковровой дорожки.
— Если есть срочность, вам следует сегодня же обмыслить иные способы разрешения забот. Перебрать колоду других, как вы выразились, способных.
— Концебалов! Брожило! А при нем и Шеврикука! И вы здесь!
