То есть все мы уже бесповоротно захвачены. Но почему она в этом так уверена? Откуда она знает?
А если она ошибается? Если еще не все прибыли в конечный пункт назначения, где им суждено обрести покой?
Астрологи говорят:
– Все ее мерзкие, редукционистские, материалистические инсинуации – грубая ложь. За исключением того, что касается судьбы. Вот это нам нравится. Судьба это хорошо.
Я встаю и перехожу метров на десять южнее, чтобы отделаться от их влияния. Потом оборачиваюсь и смотрю, как спит Мария.
Может оказаться, что из одной точки вы попадете на странный аттрактор, а из соседней – на траекторию, которая в конце концов выведет вас из города. Единственный способ это выяснить – проверить все точки по очереди.
В данный момент все, что она говорила, представляется мне сильно искаженным и безграмотным изложением рационалистской модели. И я в отчаянной надежде хватаюсь за ту половину ее версии, которая мне подходит, отбрасывая остальное прочь. Метафоры мутируют и скрещиваются, совсем как когда‑то…
Я подхожу к Марии, наклоняюсь, чтобы легонько поцеловать в лоб. Она даже не шевелится.
Потом я вскидываю рюкзак на спину и пускаюсь в путь по шоссе. И в этот миг мне кажется, что я чувствую, как безлюдный простор за пределами города, проникая сквозь все преграды, подступает ко мне и зовет за собой.
(The Hundred Light-Year Diary) – 1992год.
На Мартин‑Плейс[17], как обычно в обеденную пору, фланировала пестрая толпа бездельников. Я нервно всматривался в лица, но Элисон пока что не видел. Никого даже близко похожего.
Мог ли я ошибиться в чем‑то настолько для себя важном? Ведь осознание ошибки уже заполнило бы мой разум… Знание это, впрочем, не имело никакой особой ценности. Разумеется, состояние личности от него бы изменилось. Естественно, оно в какой‑то мере повлияло бы на мои действия. Но я уже понимал, что произойдет в конечном счете, и каким окажется это влияние. Я напишу то, что читал.
Волноваться нет смысла.
Я сверился с часами.
1:27:13 превратились в 1:27:14. Кто‑то похлопал меня по плечу. Я обернулся.
Элисон.
Конечно же, Элисон.
Я никогда не видел ее во плоти до сегодняшнего дня, но сжатый по методу Барнсли моментальный снимок, забивший весь мой канал связи на месяц, вскоре будет отослан.
Я помедлил и выдал то, что мне нужно было сказать, сознавая, что веду себя очень глупо:
– Приятно тебя тут встретить.
Она засмеялась. Меня внезапно поглотило счастье. Немыслимое, непостижимое. В точности такое, как описано в моем дневнике, как я читал там сотню раз. Удивительно! Впервые я прочел эту запись, когда мне было девять лет. Следующей ночью я опишу ее такой, сев за компьютер. Я буду вынужден так поступить, но как иначе обуздал бы я свою эйфорию?
Наконец‑то я встретил женщину, с которой проведу жизнь.
У нас впереди еще пятьдесят восемь лет. Мы будем любить друг друга до самого конца.
– Где пообедаем?
Я нахмурился, решив сперва, что она шутит, и одновременно озадачившись, отчего я оставил себе такую лазейку.
– У Фульвио, разве ты… – начал было я и тут же вспомнил, что она понятия не имеет о таких вещах. 14 декабря 2074 года я запишу восхищенно:
Дело в том, – вывернулся я, – что они не успеют все приготовить. Они все расписание перекроят, но…
Элисон приложила палец к губкам, склонилась вперед и поцеловала меня. На миг я впал в прострацию и застыл, подобно статуе. Через секунду‑другую вернул поцелуй.
Когда мы оторвались друг от друга, я тупо промямлил:
– Я не знал… Я думал, что мы… Я…
– Джеймс, не валяй дурака.
Она была права.
Я смущенно засмеялся.
Чушь какая‑то: через неделю мы займемся любовью, и я уже знаю каждую подробность, но этот нежданный поцелуй тем не менее сконфузил меня.
– Пошли, – сказала Элисон, – может, и не успеют они ничего приготовить, но мы подождем и поболтаем. Надеюсь, ты не стал читать все наперед, иначе нам будет очень скучно.
Она взяла меня за руку и повела за собой. Я повиновался. Меня трясло.
На полпути к ресторану ко мне вернулся дар речи.
– Но ты… ты что, знала, как все будет?
Она рассмеялась.
– Нет. Но я не говорю себе всего. Люблю сюрпризы. Буду любить. А ты?
Ее обычный подход меня как‑то сковывал.
