Был синий, совсем светлый вечер — до десяти не темнело, в голове ее стоял дурман от жасмина. Вся улица была затоплена им. Казалось, есть какая-то общность между толпой у клуба и кружением лета, жасмина, когда люди с полуслова понимают друг друга. Она сразу заметила у входа Куранцева. Его тощую фигуру с маленькой головой она отличила бы среди тысячи. Озабоченный чем-то, он выдирался из толпы, помахивая рукой, потом скользнул взглядом по ней, но ничто не дрогнуло в его лице.
— На «Брызги»? — спросил отрывисто.
— Нет, — пробормотала она, быстро отступая в тень. Только б не узнал. Любая девчонка на ее месте воспользовалась бы ситуацией, пошла на концерт, но в том-то и дело, что никогда она не умела делать то, что сделала бы другая на ее месте. На своем месте могла быть только она сама.
— Прекрасно, — чему-то обрадовался он, — хоть один человек не сошел с ума. Вот билет в Большой зал Консерватории. — Он шагнул вслед за ней. — Сегодня там Тиримилин с новой программой. — Он посмотрел внимательно («Сейчас вспомнит», — все задрожало внутри), но он и теперь не вспомнил, просто оценивал свой выбор. — Беги, а то опоздаешь! — окончательно решил он. — Выдающийся музыкант нашего времени!
Любке хотелось спросить, почему же сам Куранцев не идет на концерт этого выдающегося музыканта, но снова, как в те разы, она не смогла противостоять его власти. И позже он с предательской легкостью распоряжался их отношениями, ее временем. Она взяла билет и подумала, как и в прошлый раз, что с этим человеком она пропадет. Больше ей не вырваться. Она вспомнила своего деда, который любил повторять, что бомба два раза в одну и ту же воронку не падает. А у нее вот падает и падает. Никто до Куранцева не мог с ней сладить, заставить ее делать не то, что хочется: ни Мотя и тетка, ни школьное начальство, ни врачи.
— Бери себе оба билета, — надумал он вдруг, что-то перерешив, — увидимся в антракте. Здесь я — до полдевятого, потом прямо в Консерваторию. Запомнишь меня? — Он повернулся, стиснув ее плечо, на ходу чмокнул в ухо. — Гуляй, девочка.
Реальная картина их взаимоотношений с Володей вызывает у Любки сердцебиение, начинается одышка, нельзя копаться в этом. Все равно он не узнает, в какой она больнице, сбежала от всех — и привет. Когда провожал на вокзале в Тернухове, он не вник в ее ситуацию. Хотя что-то там сработало в его башке, почему-то он повел себя нетипично: подъехал после дневного концерта потащился провожать. И придумал себе в Тернухове какую-то рок-группу из молодняка. Из-за нее? Всегда так получается. Она только надумает от него сбежать, да он все равно не приходит. Чтобы им быть вместе, надо одному изменить гороскоп.
Нехотя Люба поднимается с постели, оглядывает свою палату. Все то же. Посетителей еще нет, теперь бабы в Хомякову вцепились.
— Вот ты говоришь — на четыре года хватило. А что ты делала эти четыре года? — Тамара Полетаева принимается самодельной шваброй скрести пол.
— Пожила, как все люди. — Хомякова закутывается в одеяло по горло. — На закройщицу выучилась, в модное ателье поступила, — Она устремляет мечтательный взор вдаль. — В ателье я клиента встретила, хорошего человека, влюбилась без памяти.
— Ну и где он, твой хороший?
— На своем месте.
Женщины переглядываются.
— А сердце? — смягчает ситуацию Зина.
— Как будто и не было ничего. Потом снова пошло-поехало.
— Вот это да, во второй раз решиться! — включается с ходу Любка. — Это что ж, вроде запчастей, не поставишь — не поедешь?
— Припрет — и по-третьему не откажешься, — из-за тумбочки подает голос Тамара.
— И чтоб из-за ателье, дамских юбок и брюк во второй раз под нож? Да ни за какие коврижки!
— А что такого-то? — таращит огромные глаза Хомякова. — Чем нож страшнее ревматизма? Или диабета? Диабет во сто раз хуже. — Она показывает глазами, чтоб закрыли форточку. Зинаида Ивановна мгновенно встает, закрывает. — Хирургия чем хороша? Наладили тебе орган, отремонтировали — и живи, ни о чем не думай.
— Сказала тоже! — Полетаева перестает скрести пол. — А помрешь?
— Все помрем. Мне медицина четыре года подарила, глядишь — и еще подарит. Каждый день, любое событие в жизни как чудо воспринимаешь.
— Я бы так не смогла, — вздыхает Любка. — По мне, если уж жить, то без ограничений, а если умирать, то уж сразу.
— Нет, вы только поглядите на нее! — вскидывается Зинаида. — Если тебе жить неохота, сиди дома, дожидайся, пока смерть придет, а ты почему-то сюда прибыла с нами лясы точить.
— Проявила слабость характера.
— Ах, ты, значит, тете одолжение сделала?
— Папе.
— Девочки, если хотите знать, — загадочно смотрит в окно Хомякова, — мои четыре заветные года после первой операции я на всю предыдущую жизнь не променяю. Вот иногда лежу и думаю, не будь на свете доктора Завальнюка… даже не так. Не прочти я однажды статью профессора Романова в медицинском журнале, так бы и отправилась на тот свет. И не узнала бы никогда, какие минуты в жизни попадаются.
— Какие, подруга? — посасывает морковку Тамара. — Об одной минутке хоть поведай нам.
Хомякова молчит.
