Наверное, я действительно за неё уцепился или за край стола — во всяком случае, устойчивости явно прибавилось. В голове поднялся какой-то невнятный гул, но в целом мне стало действительно гораздо лучше, только если не обращать внимания на тени, которые не замедлили темпа, а стали струиться вокруг волнами, выглядящими сейчас очень блёкло и потому кажущимися приятно-безопасными. Но так ли это на самом деле? Мне казалось, что я нахожусь перед проектором, как однажды в пионерском лагере — что-то подобное произошло как раз тогда, смешав воедино кадры из журнала Фитиль с неровной, грязной сценой, красными пыльными шторами и гомонящим залом, теряющимся в темноте и, словно затянутое тучами небо, поблёскивающий чем-то неясным и живым.
— Вот, давай-ка ложкой. Не стесняйся и молитву на ночь Господу, — раздался рядом скрип Любови Игоревны, и во внезапно оказавшуюся в моих руках столовую ложку потекла ярко-красная бугристая жижа. Она напомнила мне почему-то кровь, которая начинала сворачиваться на глазах, и я почувствовал подкатывающую к горлу тошноту, готовясь опорожнить желудок и ощутить неприятно-сухой, зловонный привкус во рту. Но вместо этого в горло потекло нечто сладкое и расслабляющее. Я закашлялся, получил пару неуверенных ударов по спине и, кажется, непроизвольно выбросил вперёд руку, попав по чему-то горячему и слыша неприятный звон.
— Ну вот — разбил стакан. А кто прибирать здесь будет, а?
— Не волнуйтесь, я всё позже подмету, — в голосе Петровича появилось раздражение. — Не видите что ли — человеку плохо, а вы опять со своими уборками.
— Извините, это общественная кухня, и меня, как и любого жильца, беспокоит, чтобы здесь не валялись осколки и к тапочкам не прилипал разлитый чай!
Любовь Игоревна произнесла это с непонятной гордостью и даже чувством превосходства над окружающими, которые не могли понять таких простых вещей.
— Хорошо, хорошо, я же сказал — всё приберу. Дайте человеку спокойно попить чая и потом отлежаться.
— А я что? Ничего — могу даже ещё варенья дать. Храню его себе на случай болезни!
— Думаю, достаточно. Сейчас вот угостится медком и на боковую.
Я с усилием кивнул, услышал плеск воды и почувствовал, что моей руке помогают обхватить что-то тёплое и колышущееся.
— Вот так — заботься после всего о них. Может, скажешь, что это не я тащила его сюда?
— Спасибо вам обоим, вы очень мне помогли, — пробормотал я.
— Давай-ка я с тобой посижу — за добрым разговором тоже, бывает, становится лучше. — Сказал Петрович, а шарканье тапочек и какие-то невнятные слова соседки постепенно растаяли вдали.
— Спасибо!
— Ты ешь, ешь. Я медок-то привёз с дачи товарища — пасечник он у меня, вот как. Любит пчёл — просто жуть, а мальчишкой его помню — так от голубятни не отгонишь. Бывало, днями мог там пропадать, а его мать всё бранилась и никак не могла понять, что Иван не отлынивает от домашних дел и не мается дурью, а просто их любит. Но с возрастом, конечно, всё меняется. Да, это так. Вот мы и встретились на выходных — баньку, шашлычки, то да сё, всё как положено. Только вот я заядлый грибник, а в лесу — шаром покати. Вышли мы с ним, а всё под ногами выжжено, даже стволы деревьев закопченные. Ну какие уж тут грибы. А на поляне видели широченную борозду — метров восемь, не меньше. Так это там техника какая-то от пожара заграждение делала. Видать, помогло, если у них ничего не сгорело, а вот соседям — не повезло. Где-то, конечно, грибки-то есть, только вот добрые люди говорят, что с таким засушливым летом то ли радиация в них какая-то, а, может, ещё какая напасть. Нельзя их кушать-то, вот как.
Петрович громко вздохнул и причмокнул. — Вот и будет у меня такой первый год без грибков на зиму. Я всегда их не сушил, а только морозил. Эх, вот так зимой суп сваришь — аромат, прямо красота. Сидишь, смотришь в запорошенное окошко, там вьюга воет, а у меня перед глазами стоит лес, деревца, грибочки во мху и под лапами ёлок. Вот жизнь-то! Надеюсь, на следующий-то год, точно выберусь и столько заготовлю, что ещё и тебя неоднократно угощу, а всё одно много останется.
— Спасибо, — более уверенно вымолвил я, выпив практически весь чай — судя по привкусу, из пакетика, и задумчиво обсасывая удивительно ароматный мёд.
— Вот-вот, ты-то, наверное, толком и в лес не выбирался. Оно и понятно — у нынешних-то всё дела, побыстрее, туда-сюда. А я, хоть и не по-стариковски, а очень устаю от этого всего. Вот зайдёшь один в лес, посмотришь на солнышко, чтобы знать — куда воротиться и бредёшь себе, никуда не торопясь, не думая о времени или ещё какой городской данности. Эх, в детстве я столько всего исходил, да и сейчас ещё лёгок на подъём.
