И вот здесь на сцену появляется человек, благодаря которому дело чапомского председателя приобретает нужную мощь и звучание. Не человек - следователь по особо важным делам следственного отдела прокуратуры Мурманской области, юрист I класса Р.А. Нагимов. В постановлении о привлечении Стрелкова в качестве обвиняемого он показал всю его изворотливость и злодейство: "...однако он (Стрелков.- А. Н.) вместо того, чтобы принять надлежащие меры к организации ремонтных работ, с целью показать перед руководством РКС свою "предприимчивость" и "деловитость", т. е. из карьеристских побуждений (Вот откуда это в приговоре! - А. Н.), решил обеспечить проведение ремонта в сжатые сроки путем незаконной выплаты денежных средств ремонтной группе..." Довольно! Дальше все идет в нарастающем темпе, и я не знаю, что делать - смеяться или плакать, читая такое извращение фактов, такое изуверское истолкование человеческих побуждений. Не знаю, потому что это страшно, а страшно - потому что не бес-, а противочеловечно.
И я, закрыв последний том, поскольку стрелка часов уже подошла к 18.00, в упор спрашиваю Тетерятник:
- Алла Ивановна, за что вы осудили Стрелкова?
Она вздрагивает и выпрямляется в своем кресле, как если бы хочет произнести речь, но потом чуть сникает и тихо произносит:
- Стрелков ни в чем не виноват. Я хотела даже его оправдать... Поверьте мне, действительно хотела! Но, вы понимаете, тут был такой нажим все время из Мурманска, кому-то было очень нужно, чтобы мы осудили Стрелкова. И потом... Вы знаете, в это время исключали из партии моего мужа. Это было ужасно, и я думала... Вы даже представить не можете, что здесь за люди! Как только кончится срок работы, я обязательно отсюда уеду! Потом, уже после суда, был звонок из Москвы. И когда я сказала, что мы осудили Стрелкова, мне показалось, что там даже вздохнули с облегчением...
- Кто звонил, Алла Ивановна?
- Кто? - она отводит глаза.- Не помню уже... Нам обоим неловко. Но ни за какие блага я не хотел бы оказаться сейчас на ее месте. Она наказала Стрелкова за то, чего тот не совершал. Почему-то мне кажется, что наказание, выпавшее ей на долю, куда более тяжелое: ведь Стрелков остался с людьми, которые продолжают ему верить. Может быть, даже стали уважать чуть больше, как это ведется у нас на Руси. А что ждет ее?
Я прощаюсь и ухожу. Сплю я в гостинице мертвым сном, а в четвертом часу мы уже мчимся из Умбы в Мурманск по заснеженной и обледенелой дороге. Почему-то мне кажется, что я раскопал что-то интересное в связи с делом Стрелкова. Суть его не в фактической стороне, а во всем том, что его окружает. Пока все это зыбко, как туман над водой, в котором скользят странные тени, представляющиеся совсем не тем, что они есть на самом деле. Мы медленно одолеваем перевал в Хибинах, воздух просветлел, туман остался далеко позади, вокруг пушистый свежий снег, скрывающий очертания низкорослых елей и громадных валунов, а я думаю о том, что в Мурманске меня обязательно должны ждать какие-то события, связанные с тем, что удалось узнать за эти дни. У меня возникает ощущение, что своими расспросами, сам того не ведая, я задел какую-то ниточку и ее колебания передались дальше, туда, куда я охотно бы пошел, чтобы посмотреть, что там происходит. Но идти туда по ряду причин не стоит. В первую очередь потому, что рано или поздно все необходимые факты начнут сами стекаться ко мне, потому что их уже привела в движение чья-то неожиданно задрожавшая рука. Все, что сейчас нужно,- не думать о том, зачем я сюда приехал. В Мурманске у меня достаточно дел и встреч, обговоренных перед отъездом в Чапому,- телевидение, радио, книголюбы, мурманские писатели, которых мне хочется спросить, почему они, воспеватели и ревнители поморской старины, ни словом, ни делом не выступили в защиту председателей и полностью устранились от тех преобразований, которые свершались и свершаются сейчас в поморских селах... Тоже побоялись "испачкаться"?!
Наконец, Коваленко.
По сравнению с другими жертвами "охоты на ведьм" Коваленко отделался сравнительно легко, если не считать семи с половиной месяцев "следственного изолятора" и тяжелого сердечного приступа, который отправил его в больницу после первых двух недель допросов. Его выпустили, он подлечился и был возвращен районным прокурором в прежнюю камеру. И лишь когда отсидел полгода, был выпущен окончательно. Потом был суд.
