Однако меня очень удивило, как мало народу заинтересовалось познаниями генерала. Ведь перед некоторыми, что скрывать, маячила виселица, и, как тут можно было тратить мозги на отгадыванье, кто кому измолотил задницу, не укладывалось у меня в голове. Но, разумеется, каждый спасается как может, это было неписаным законом, и мои мозги были достаточно забиты тем, как спастись самому, — так чего ради мне растрачивать себя на других?
Я слушал генерала Эйзенштека и, мне кажется, кое-что уразумел. Я уразумел, что генерал мыслит иначе, чем солдат, и что, по его мнению, мыслить можно только так, как он. И что мир для него таков, каким он его себе мыслит. Что мир и должен быть таким. Всегда таким и был. Я уразумел: каково положение, таково и мышление.
Я уже где-то упоминал, что если не могу понять истинной сути какого-нибудь вопроса, то либо упрощаю его, либо чересчур усложняю. Так было и с суждением генерала о поведении жителей оккупированной территории, противоречащем международному праву.
Я не умел толком объяснить почему, но эта формула до меня никак не доходила. Поляки были моими врагами, это понятно, и мы вели против них войну, это тоже понятно. Но понятно и другое — я также был их врагом, и они также вели войну против меня. Иначе получалось бы словно на перемене в нашем школьном дворе: кто-то из ребят сел мне на грудь верхом, сдавил ребра, смял бицепсы, а когда я, изловчившись, хорошенько ему вмазал, сразу побежал жаловаться. Таких жалоб я что-то не помнил, это было бы курам на смех — кто же его просил ко мне лезть? Думаю, что жалобщика мы просто сочли бы психом, псих, да и все.
Я бы счел более нормальным, если бы генерал Эйзенштек прочитал мне свою лекцию в сложных, непонятных выражениях, но над его выражениями мудрить было нечего, он говорил просто и ясно: законно было убивать людей, которые поступали незаконно, защищаясь против тех, кто законно занял их землю.
Мне и сегодня еще нелегко в этом сознаться, но не сознайся я — зачем бы тогда рассказывать эту историю: если бы генерал сказал мне, что поляки должны были вести себя тихо, потому что они поляки, мы же по отношению к ним поступали законно, потому что мы немцы, а они поляки, — да, это я, поперхнувшись, проглотил бы и принял. К этому меня готовили всю мою жизнь. Да, я понял бы генеральскую речь, если бы она гласила: поляки не смели и пикнуть, а чтобы они это лучше усвоили, мы им время от времени давали урок!
Но я никак не мог взять в толк, почему поляки теперь поступают незаконно, сажая за решетку тех, кто таким образом внушал им, что законно, а что нет.
Поймите меня правильно: скажи мне генерал, для него мол, загадка, чего хотят от него поляки, я бы нашел это вполне естественным. Но слезть с человека, на котором ты только что сидел верхом, и, когда он стукнет тебя по морде, вопить, что это незаконно, — нет, такие штуки были выше моего разумения.
Может, потому, что у меня было другое представление о генералах. Я говорю сейчас не о Нетцдорфе, у того были не Все дома, тут уж ничего не поделаешь, нет, я говорю об Эйзенштеке. Ладно, допустим, то был первый генерал, с которым я дышал одним воздухом, других я знал по книгам и кинофильмам, но какое-то сходство все же должно быть. Немецкий генерал был человек, который говорил так: тысяча дьяволов, ваше величество, можете меня повесить, но, с позволения вашего величества, только после битвы. Сдается мне, турки уже у порога!
Или так: да, Гартман, все это печально, у одного умирает жена, у другого гибнет единственный сын, но кайзер не может с этим считаться. Он может сейчас думать лишь одно: да, очень тяжело, да, почти невыполнимо то, что мы должны совершить перед богом и людьми, но у нас есть генерал Шпенгелор, у него адъютантом храбрый майор Гартман, и потому мы это осилим во славу господа и нашего народа.
Или так: поехали, фельдфебель, садитесь-ка за руль, и, черт вас побери, если телега застрянет, черт поберет тогда нас обоих. Дайте мне ваш автомат, поглядим, разберусь я еще, где перед, а где зад, а уж коли разберусь, то пусть Иван поет себе отходную. Поехали, Мильшевски, вперед!
Такими видел я своих генералов и даже не мыслил себе, что они тоже ходят в уборную, но еще меньше мог я предполагать, что они не в силах сладить с простейшей логикой школьного двора.
