— Я и об этом думал: все идет очень быстро, того и гляди все разбегутся, обо мне могут позабыть. Тогда я отвел бы мать в подвал к Брунсам, он лучше нашего, а там бы уж мы посмотрели. Во всяком случае, здесь меня бы не было.
— Она говорит, тебе бы больше хотелось быть у англичан в плену?
— Вообще ни в каком не хотелось бы, мне всякий поверит.
— Она говорит, тебе, видно, в плену малосимпатично?
— Да.
— Но если уж плен, так лучше у англичан?
— Безусловно.
Панна Геня сочла мой ответ непозволительным; Бася нашла симпатичным, что я не пытался ловчить, а пани Хеня заявила, мнения той и другой ее не интересуют в эту минуту, она и ту и другую уже давно знает, но таких, как я, она не знает, во всяком случае, не знает, какие они бывают при подобных обстоятельствах и какими такие, как я, были у себя дома, она тоже не знает, но ее это интересует, и пусть я скажу, почему я бы хотел лучше быть у англичан.
Вальбурга держала меня в курсе дела, но Хельга в конце концов опять взяла перевод в свои руки.
— Неужели в Польше так плохо, что ты с такой горячностью говоришь: безусловно, ты лучше был бы у англичан?
— Разве я это с горячностью сказал? Przepraszam! Это только потому, что англичане не стали бы говорить, будто я что-то сделал в Люблине, если я в Люблине не был.
— Пани Хеня говорит, если ты в июле сорок четвертого сидел на своем берегу и глядел на юго-запад, высматривая второй фронт, так ты, значит, не был в Люблине, почему же ты боишься?
— А панна Геня говорит, ты что же, не веришь, что власти все выяснят?
— А пани Бася говорит, это же симпатично, что ты переживаешь, она бы тоже переживала.
Они все три запереживали и никак не могли прийти к согласию, это я услышал от Вальбурги, а от Хельги я услышал только слова Хени:
— Пусть лучше рассказывает, что его еще занимало. Вот вспоминаю, что меня в то время занимало, и очень мне любопытно, что ж этакого, как он, занимало.
Я охотно спросил бы, чем она тогда занималась, но они все были раздражены, а пани Хеня умела проявить такую настойчивость, что брала верх и над шумливой Басей и над язвительной Геней; что-то появилось в ней в последнее время от моей матери, вполне может случиться, что она швырнет в меня сименсовским ящиком, если мой вопрос придется ей не по вкусу. А потому лучше отвечу.
— Ну, сколько-то я занимался своим экзаменом. Это я помню, ведь пришла повестка, что в октябре он состоится, я еще подумал: если в Нормандии дело так пойдет, то в октябре они будут здесь, об экзаменах, пожалуй, никто и не вспомнит.
— Панна Геня говорит, ты, видимо, считал, что ни русские, ни поляки не способны помешать тебе сдавать экзамен?
— Поляки?
— Да, поляки.
— Скажи ей, да, и скажи еще, что я сразу же прошу извинить меня, но так оно и было: о поляках я в этой связи вообще не думал.
Хельга уже хотела было переводить, и я видел, что она не собирается осторожничать с моим ответом; но Вальбурга, надо думать, тоже это увидела, она внезапно сама взяла слово и говорила горячо и гораздо дольше, чем я, из чего я понял, что она не только переводить пытается, но и содействовать взаимопониманию.
Однако и в том и в другом у нее, видимо, опыта маловато, что можно было предположить и что видно было по результатам: все три миловидные польки помрачнели, став едва ли не безобразными, и мне даже кажется, что кое-какие их мысли я улавливал, и уже по одному этому почувствовал себя неуютно, и уже по одному этому Геня сослужила мне неоценимую службу, когда выпалила в меня словами:
— Зато теперь поляки думают о нем в определенной связи.
Вальбурга обладала талантом, которым я уже восхищался у господина Эугениуша: она безо всяких церемоний переводила, что говорилось, точно воспроизводя также интонацию и мимику говорившего.
Но и это было мне только на пользу: Геня, и Хеня, и Бася видели и слышали, что ответ при переводе не терял остроты. И никому не было нужды что-либо добавлять; Геня здорово меня одернула, ну, и хватит с него, с Марека, а Геню можно похвалить, и можно чуть расслабиться, и обнаружить, какая Геня остроумная.
Теперь можно было от души посмеяться, и еще раз посмеяться тут же, когда Геня, дав волю своему юмору, вышла из-за стеллажа, где наводила порядок, сделала перед Мареком книксен и, подражая его комичному акцепту, сказала:
— Przepraszam!
Обычно чувствуешь минуту, когда тебе следует включиться в такую игру; я правильно уловил эту минуту, пани Бася пожелала узнать, все ли я назвал, о чем думал тогда, в том почти уже где-то затерявшемся июле.
— Она говорит, все ли ты сказал — второй фронт, пробная работа для экзамена и бомба для Гитлера. Можно ли тебя спросить, говорит она, можно ли видеть в связи с тобой…
Тут вмешалась Вальбурга:
— Нет, не так, не имелось ли в связи с тобой, Марек, какой-либо девушки.
— Я же так и говорю, — рассердилась Хельга, но Вальбурга покачала головой.
Да, переводчицы.
— Да, — сказал я, и небо, которое в этот день мне явно благоволило, помогло мне подняться. Я предстал перед моими пятью миловидными дамами, чуть выдержал паузу, заставив их ждать, не без успеха повторил Генин реверанс и сказал:
— Przepraszam!
