Других машин не было, и он не знал, странно это или нет. Во всяком случае, дорога была без знаков остановки. Местные планировщики доверяли жителям. Он притормозил на пыльной обочине, развернул машину и двинулся в том направлении, откуда приехал. Теперь ничто не выглядело знакомым, хотя он только что тут проезжал. Все было вывернуто задом наперед, и он заметил кое-что на левой стороне дороги, чего не замечал, когда ехал по правой стороне: самодельную вывеску с надписью «Фермы МакКиннон», одинокую лошадь, стоявшую в поле, останки сгоревшего здания. Он поехал дальше, а затем притормозил, потому что почувствовал, что должен быть недалеко от поворота обратно к дому. Но он туда не свернет, он поедет в противоположном направлении, где его ждет город.
Справа от него была дорога, и когда он проезжал мимо, он повернулся, чтобы бросить на нее взгляд, но это была не та дорога, что вела к дому. На той дороге стояла маленькая раскрашенная палатка, в которой можно было купить дюжину яиц за пять долларов. Он ускорился и поехал дальше. Еще один поворот, но опять же без разрисованной палатки. Затем он задумался, не поворачивал ли дважды, чтобы добраться до дороги, на которой оказался сейчас, и поискал ориентир, которого не было. Клэй достал телефон, хотя знал, что нельзя смотреть в телефон за рулем, и удивился, что тот не работал. Потом он вспомнил, что, конечно же, телефон не работал и что в этом и была его настоящая цель, а не в ледяной коле. Он уехал, чтобы показать всем, что он мужчина и у него все под контролем, а теперь он заблудился и чувствовал себя смешным.
Он бросил телефон на сиденье рядом с собой. Конечно, других машин не было. Эти сельские дороги существовали для удобства горстки людей. День казался странным только потому, что ночь была странной. Он немного запутался, но он найдет дорогу: он уехал не так далеко, что его нужно будет спасать. Он подумал о том, как правительство отправляет вертолеты за антисоциальными чудаками, которые упрямо оставались жить в горах, подверженных пожарам. Люди думали, что огонь – это катастрофа, не понимая, что он был важной частью жизненного цикла леса. Старый сгорал. Новый вырастал. Клэй продолжал вести машину. Что еще ему оставалось делать?
СОЛНЦЕ ПОЛЗЛО ПО НЕБУ, КАК И ВСЕГДА. Они приветствовали его, они поклонялись ему. Покалывание на коже было похоже на наказание. Пот казался добродетелью. Чашки собраны на столе. Полотенца использованы и заброшены. Вздохи и маневры в сторону разговора. Всплеск воды, звук открытия и закрытия двери. Стояла такая жара, что ее почти можно было услышать, а что еще делать в такую жару, как не плавать?
Аманда втирала свежую порцию солнцезащитного крема в грудь, ощущая собственную плоть, вязкую и волокнистую под кожей. Это была какая-то импровизация. Кто-то выкрикнул сценарий из тени аудитории. Он не имел смысла, но ей велели играть, словно смысл был. Клэй уехал в город. А она вот чем занималась. Ей вспомнился фильм, в котором мужчина притворялся перед сыном, что жизнь под властью нацистов нормальна, даже красива. Кое-что из этого теперь, когда она подумала об этом, казалось пророческим. Можно до многого допритворяться.
Рут сказала детям, что в гараже есть надувные игрушки для бассейна. Они вернулись с маленькими сдувшимися пластмассовыми штуками в стиле Ольденбурга[25]. Арчи приложил небольшой ком к губам (он должен был выглядеть как надкусанный пончик с посыпкой), усилие выдоха обнажало филигрань его ребер.
Как же несправедливо, насколько Арчи был ловчее. Три года преимущества. Роуз не могла сделать ни единого выдоха в клапан своего матраса, который оказался обычным круглым плотом, но выглядел удобным. Это раздражало. Арчи был уже по большей части взрослым, а она застряла, оставаясь самой собой.
– Я его надую, дорогая. – Аманда поместила сдувшийся матрас между ног и, присев на край деревянного шезлонга, придала ему форму.
– Мне больше нравится тот, который пончик. – Все шло не так, как хотелось Роуз, и она не могла удержаться и не отметить это.
– Тормозишь, тупица. – Арчи бросил свой круг на поверхность бассейна. Оттолкнулся от трамплина и приземлился на пончик только половиной тела, словно так было задумано. Его не волновали протесты сестры, он давно научился игнорировать большинство вещей, которые она говорила.
– А тот, который плот, удобнее. – Роуз была из тех простых, пухлых девочек, которых Рут не могла не жалеть. Рут подумала, что Арчи так похож на любого из парней, что болтались по коридорам ее школы, убежденные в своем очаровании. Возможно, это в сыновьях взращивают матери. Она беспокоилась за своих внуков – у них было две матери, а значит, и опекать/допекать их будут вдвойне.
Роуз была достаточно взрослой, чтобы уметь симулировать хорошие манеры. Тем не менее она ныла:
– Но пончик смешной, – Роуз говорила тем тоном, который используют дети, когда обращаются ко взрослым, которые им не родители.
