Не спеша, он долез до самого верха, провел пальцем по жестянке ската крыши, не тронув при этом маленького водяного скопления: «Ну, здравствуй, весенняя звездочка! С днем рождения! Будь здорова!» — и, неудачно поскользнувшись, но, удержавшись руками за рыжие перекладины, спустился на грешную землю.
— Чего вы там делали? Чего вы там делали? — загалдела дотошная малышня.
— Облака разгонял, чего ж еще.
— Зачем?
— Чтобы отныне всегда светило солнышко и всем было тепло.
— И чего, будет?
— А вот посмотрите.
— Спасибо, дяденька!
«Да пожалуйста, пожалуйста, — думал он, оттирая кое-как руки от ржавчины остатками относительно чистого снега, — нужно вам, чтобы светило солнышко и пели птички. Вам нужно, вы растете. И мне нужно, мне просто необходимо. А с другой стороны, — издевался он над собою идиотскими думками, — разве ж можно, как я теперь, ходить и радоваться, типа: «Ах, солнышко! Ах, птичка!» Следовательно, надеть розовейшие очки, дабы не обращать внимания на слова, взгляды и поступки оппонентов. Да, именно оппонентов, чтобы не сказать какого-нибудь другого нехорошего слова. С третьей стороны — преступно плевать на солнышко и на птичек, и не снежок, и на играющих в снегу собачек, и прочее. Преступно или идиотично? Потому что именно заколачивание деньги — вот основная мораль нашего времени, а вовсе не
Эх вы, мысли окаянные, ох вы, думы потаенные!..
Любовь…
Зачем он вышел из дома? Затем, чтобы все вот так вот навалилось враз?
А мысли, мысли его шли по тротуарам рядом с ним, не отставая и не уставая копошиться в голове и в душе его грешной.
Мертва истина.
Свой же, индивидуальный Господь или свой же, индивидуальный Сатана — кто на что учился. Единства нет ни в чем, ни в боге, ни в черте.
Жив ли Господь? Жив ли человек с богом личного пользования подмышкой? («Смотри, какой мобильный!») Мертвые, мертвые души! Мертвые еще не родившиеся. Вот и надо спасти хотя бы тех пацанов, прыгавших на кучке весенней слякоти. У него сейчас выходила вот эта вот самая мировая скорбь о правде, истине, боге, тоже ведь совсем не мировой, а личного характера, для личного употребления.
На маленьком малолюдном сквере возле станции метро свежий всполох ветра подарил ему аромат упоительно-нежных духов. Второй легкий порыв ветра приласкал спину его же именем. Она окликала его по имени. Она? Да не может этого быть! Он втянул голову в плечи и резко обернулся. Вот тебе и Господь для личного пользования! — Это и правда она!
Это была она, длинноволосая, вкусно пахнущая греза, длинноногая в расстегнутой дубленке она, о которой он никогда не забывал, которую считал своею единственной любовью. Это была она!!!
Она быстро подошла и пребольно ударила его по лицу душистой ладонью.
— Здравствуй, — ответил он ей, — ты здесь откуда?
— Бессовестный, — заплакала, запричитала она, — какое ты имел право отпускать меня, почему ты бросил меня, негодяй?!
— Но ты же сама…
— Замолчи! Я измучилась, я каждый день там плакала. Каждый день вспоминала тебя, скучала, писала тебе письма. Ты перебрался на другую квартиру, и письма не доходили. Я жить без тебя не могу, — она ткнулась ладошками ему в грудь, — я умираю без тебя, а ты… А ты меня, наверное, уже разлюбил, — она улыбнулась.
— Да я тут…
— Немедленно, сейчас же поцелуй меня!
Он вдохнул в себя ее аромат и сладостные мурашки забегали и запрыгали на его спине, как… как…
Проходящий возле них тучный такой дядечка в распахнутой на необъятном животе замусоленной куртке дружески прихлопнул его по низу спины:
— Молодец! Дожимай-дожимай! Эк вас по весне-то разбирает, сперматозоиды ушастые.
Оторвавшись друг от друга они рассмеялись.
— Ты куда сейчас, по делам?
— Да, — ответил он, совершенно не подозревая, куда это он и по каким это, собственно, он делам.
— Вернешься, немедленно звони мне. Я приду, слышишь? Приду!
— Я же тебе говорил, у меня ведь ничего нет и…
— Глупый ты мой, да ничего и не надо, кроме каких-нибудь там мелочей.
— Каких мелочей?
— Потом, потом. Позвонишь?
— Конечно.
Она обняла его, прислонила голову к его груди, и он ощутил знакомый до боли в горле запах ее волос:
— Не пущу. Все, я жду, пока.
— Пока, — он выпустил ее из рук, как пойманную на лужайке стрекозу.
Вот тут-то уже полностью атрофировались всевозможные мозги, набекренилась легкая такая кома.
