Очевидно, придавая особое значение этому заключительному письму, Брехт продублировал его. В «деле» подшита копия, отличающаяся лишь припиской, сделанной Брехтом от руки: «Я отослал это письмо авиапочтой. Копию доставит Вам товарищ Максимов, который во время поездки был чрезвычайно предупредителен к нам».
Вот что, коротко говоря, содержалось в первой папке.
Пусть читатель простит мне почти хроникерскую сухость обзора. Но это еще не само повествование, а своего рода предыстория.
Содержимое двух других папок в основном отвечало сделанному на них обозначению — «Переписка Б. Брехта с М. Штеффин…» Хотя в виде исключения попадались и письма третьих лиц, судя по всему, пересылавшиеся Брехтом — для сведения — своей корреспондентке.
Всего в этих двух папках находилось несколько десятков писем Б. Брехта и черновых или чистовых копий с обращением к нему М. Штеффин. Писано это было чаще всего на особой тонкой бумаге то на машинке, то от руки. Иногда на многих страницах.
Это была не обычная почтовая бумага. Такой ни раньше, ни потом, кроме как в переписке Брехта, я не видел. Она была легкой, как папиросная, и хрустящей, прочной. На манер тончайшего пергамента. Но у нее была достаточно податливая и упругая поверхность, чтобы удобно было писать любыми карандашами, чернилами и на машинке. Она мялась, но не рвалась. И она почти ничего не весила.
Уже сама эта бумага, как потом оказалось, — любопытный штрих времени и даже черточка к психологической характеристике писателя.
Как и у многих литераторов, у Брехта был культ бумаги. Сам ее вид давал ему настроение и располагал к работе. Надо было, чтобы поле хотелось засеять письменами. Но Брехт к тому же был и настоящим знатоком писчей бумаги.
Это было у него с юных лет, в какой-то мере наследственным. Его отец был директором бумажной фабрики в баварском городе Аугсбурге.
Но то, что можно было считать более или менее праздным знанием либо писательской причудой, в годы эмиграции обрело вдруг совершенно четкий практический смысл. После захвата власти фашистами в 1933 году Брехту приходилось жить, как он писал в одном из стихотворений, «меняя страны чаще, чем башмаки». При постоянных переездах объем и вес все возраставшего личного архива, в том числе рукописей и переписки, приобретал особую важность.
Может быть, именно тогда Брехт и его ближайшее окружение, в том числе и Маргарет Штеффин, переключались преимущественно на эту бумагу, на которой писали затем многие годы.
Тонкий папиросный пергамент был трепетен, как завтрашний день беженца. И в то же время от него веяло благополучием прежних времен. Это была бумага люкс. Она изготовлялась, возможно, для самых состоятельных клиентов авиапочты. Может быть, в какой-нибудь из стран относительно тихой нейтральной Скандинавии. С высокой традицией бумажного производства и представлений о разумности и комфорте.
«Бумага только, на которой ты пишешь, так тонка и непотребна, что совершенно не годится для вечности», — шутливо сокрушалась Маргарет Штеффин по поводу летучих страничек, на которых и сама писала это письмо Б. Брехту 12 ноября 1935 года.
Однако эмигрантские прозрачные листки стойко выдержали превратности прошедших десятилетий. И даже самые слабые карандашные нажимы и легкие касания пера отчетливо выступают на них. Как будто Б. Брехт и М. Штеффин вели свою переписку вчера.
Но вернемся к двум папкам.
Было ясно, что все это принадлежало Маргарет Штеффин. И, вероятно, составляло часть бумаг, оказавшихся в архиве Союза писателей после ее смерти.
Не все письма были датированы. Однако рукой аккуратной М. Штеффин на многих указаны были их хронологические рамки, с допуском в несколько дней. (Этой позднейшей, но содержащей достаточную степень точности датировкой М. Штеффин, которой отмечена, кстати, и другая найденная в Москве ее переписка с Брехтом, в целом ряде случаев будем пользоваться и мы.) Письма охватывали большой период времени. От 1932–1935 годов, когда состоялись первые поездки М. Штеффин на лечение в туберкулезные здравницы СССР. И до 1940 года, пока сотрудница Брехта не присоединилась окончательно к окружению писателя, жившего тогда в Швеции.
В содержании обеих папок не было той четко уловимой логики развития темы, от письма к письму, которая присутствовала в более или менее официальных бумагах первой папки. Тут была личная переписка. Здесь от года к году, а иногда изо дня в день, шло духовное общение двух близких людей, двух единомышленников. Непринужденно затрагивались самые разнообразные предметы.
И все-таки в этом стихийно протекавшем почтовом обмене просматривались в конечном счете две сквозные темы.
Одна — это в широком смысле связи Б. Брехта с советским искусством и литературой, а также с миром немецкого антифашистского искусства, сложившимся тогда в Москве.
Непосредственные живые контакты с Советским Союзом, как удалось установить уже потом, нередко осуществляла Маргарет Штеффин в качестве ближайшей сотрудницы и поверенной Б. Брехта.