О предшествующих скитальческих бедствиях и борьбе за жизнь близкого человека Б. Брехт говорит в понятиях, которые легче всего представить простым берлинцам: «Мы переехали на лесистый остров под Стокгольмом, где был хороший воздух и где она могла хорошо питаться. Потом в Финляндии питание стало очень плохим, мало жиров, нет фруктов и т. д.».
Отношение пишущего выражается даже в таком внешнем признаке, как орфография писем.
Тут надо сделать маленькое отступление. Как известно, в немецком в отличие от других языков все существительные пишутся с большой буквы. Брехт, подобно еще кое-кому из реформаторов языка, не признавал этого правила, ему не нравилась исключительность германского правописания. Большие буквы при обозначении существительных казались ему надутыми. Вероятно, даже и тут, в этом своего рода орфографическом «бунтарстве», в Брехте говорил поэт-новатор, стремившийся расковать все языковые средства, открыв простор живому течению мысли. (В ряде стихов, к примеру, Брехт опускал пунктуацию, запятые и точки, когда чувствовал, что она тормозит целостное восприятие образа!)
Как бы там ни было, в письмах Брехта все существительные писались с маленькой буквы. Даже собственное имя он подписывал маленькой буквой «б». И это было не просто оригинальничание поэта, а многолетний принцип, ставший механической памятью руки.
Но в важном сообщении матери и сестре Греты писатель не хотел ничего, что хоть как-то могло бы затруднить чтение или, еще хуже, выпятить ненароком особу автора. Это была душевная деликатность в мелочи. Он обращался к людям, несведущим в книжных премудростях, которые могли не помнить его манеру письма. А при чтении привыкли сразу находить существительные среди других начертанных слов. И Брехт отступает от своего постоянного правила, от своей привычки. Он пишет эти письма в соответствии с общей орфографической традицией.
Сердечная простота и внимание ощущаются во всем тоне этих писем Брехта, хотя, по обыкновению, скрыты у него за внешне сухой деловитостью выражения. Вот окончание того же письма к Герте Ганиш.
«…Я Вам писал из Владивостока, — сообщает Б. Брехт, — но ведь через 10 дней после нашего отъезда Гитлер вторгся в СССР, так что письмо не смогло к Вам дойти. Сразу после конца войны мы пытались разыскать Ваш адрес. Я опять написал на имя Герты Ганиш, Гартенбаузидлунг под Берлином, блок 22, участок 3. Мы послали также две посылки.
Я не знаю, почему все это не доходило, адреса Вашей матери у меня не было. Пожалуйста, дайте фрау Штеффин письмо, которое приложено.
Надеюсь, мы сможем скоро Вам рассказать устно, мы едем в сентябре в Европу. Мы очень рады, что Вы выжили…»
Простота изложения не отменяет высоты и сложности оценок. В письме Герте Ганиш есть такие же многозначительные слова, как и в более сжатом послании матери — фрау Иоганне Штеффин. «Грета была благороднейший человек, — обобщает Брехт, — которого можно только представить себе, крупная личность и для меня — учительница».
Из другой переписки, находившейся в пакете, выделялось последнее письмо Маргарет Штеффин к родным.
Письмо послано из Финляндии в тот майский день 1941 года, когда Брехт и его маленькая группа пересекали, наконец, советско-финскую границу по дороге через Выборг на Ленинград — в Москву.
«…Как мой Zuckerbübchen? — среди прочего не забывает спросить о племяннике Грета. — Теперь он скоро поступит в школу? Бернд, ты должен рассказать маме, что я теперь буду жить в очень-очень хорошем климате и что я, наверное, совсем смогу выздороветь…»
Через несколько дней письмо прибыло по назначению. Оно адресовано семье Ганишей, в ту самую деревню под Берлином, на ту самую улицу и дом, где гостья моя проживает и поныне.
Было в пакете множество почтовых открыток с видами немецких, а больше чужеземных местностей, ландшафтов и городов. Кратких приветов родным, отправленных Гретой в 30-е годы отовсюду, куда забрасывала ее судьба. Из Баварии, где она в 1932 году после крымского санатория жила в доме Брехтов, на Аммерзее. Из Швейцарии, из Дании…
Было, наконец, много фотографий, сделанных в большинстве во время летних отпусков, которые Гопхен с семьей почти ежегодно проводила у сестры в Дании…
«Дорогие Г. и Г. (так она звала Герту и Герберта. —
И Герту не надо было долго упрашивать, она была легкой на подъем. Благо нацисты до поры до времени не препятствовали свободному сообщению немцев с Данией, ни проезду, ни переписке, надеясь на «духовное завоевание» маленькой страны датчан.
