(Так оно почти в действительности и вышло. Во всяком случае, встречаясь впоследствии еще не раз — и в Москве, и в Берлине, и на даче в Букове, и на спектаклях театра «Берлинер ансамбль», и однажды даже, в 1954 году, в Брюсселе, по дороге к стриженому королевскому парку, писатели вспоминали это первое знакомство в городе на Неве.)
Ленинградцы позаботились, чтобы были не только официальные встречи. Сверх того, они приняли Брехта еще и по-домашнему.
— Рабочих впечатлений, да и ударных инструментов вообще будет много… И надо под конец что-нибудь контрастное. Этакое чисто петербургское хлебосольство! — сказал Федин, когда они еще загодя, в своем кругу прикидывали, как лучше принять гостей. — Пускай хоть и домашний ужин при свечах. Чтобы помягчеть душой, помечтать, воспарить… Это тоже требуется… Материально Союз писателей войдет в долю. Нужен только устроитель, с фантазией…
— Я его переводчик. Мне вроде бы и бог велел? — нерешительно поднял два пальца Стенич.
— Валяйте, Валентин Осипович! И пусть все будет, как в старом Петербурге. «Серебряный век» русской поэзии. Блок… «Незнакомка»… Хотите, даже лакеев обеспечим, в черных фраках и белых перчатках? — пошутил Федин.
Так и состоялся тот памятный ужин в трехкомнатной квартире Стеничей, в писательском доме, на канале Грибоедова, о котором подробно рассказывала вдова В. О. Стенича — Л. Д. Болыпинцова.
Вечер раздумчивый, сближающий, веселый, хотя, конечно, не было никаких лакеев, а потчевала гостей и подавала сама хозяйка.
В те времена эта быстрая, черноглазая, хрупкая с виду женщина, умевшая, однако, держать в руках даже неукротимого Стенича, сразу обращала на себя общее внимание. Она свободно говорила по-французски и по-немецки. В литературно-художественных кругах Ленинграда ее хорошо знали. («Как же! Любочка Большинцова! — воскликнул Ираклий Луарсабович Андроников, первый из довоенных ленинградцев, к кому я обратился с просьбой рассказать о переводчике В. О. Стениче. — Мы, тогдашние питерцы, только так ее и звали: «Любочка»! Она здравствует и, конечно, знает все лучше всех…»)
— Да, лакеев, конечно, не было, — вспоминает Л. Д. Болыпинцова. — Но свечи в застолье поначалу, кажется, были… Во всяком случае много было обычной Валечкиной фантазии, озорной выдумки, тонких перемен общих состояний и настроений — он умел задавать тона в компании, как хороший осветитель сцены… Было все — от приглушенного интима до громкого хохота. Каждый что-то изображал, представлял, рассказывал: Брехт, Федин, другие…
Там я вблизи впервые и увидела Грету Штеффин. Она наигрывала на гитаре и речитативом исполняла «Колыбельные песни» Брехта.
Знаете эти стихи? Там их несколько, в этом цикле. Поет их неизвестная мать, простая женщина, работница, наблюдающая спящего сына, вспоминающая свою жизнь и старающаяся угадать возможные повороты будущей судьбы ребенка.
Это раздумья, воспоминания и напутствия, все сразу. Перед ней невольно развертываются итоги прожитых лет. Она раздумывает над тем, как трудно родить и взрастить человека и как легко его укокошить или обратить в бессловесную скотину. И она пытается вдохнуть в сына опыт собственной жизни, скопившиеся гнев и энергию сопротивления, наставляет вслух, остерегает, призывает.
От стиха к стиху ребенок как бы мысленно взрослеет в глазах матери. И соответственно от песни к песне нарастают тревога и горечь слов и страсть напутствий поющей. Меняется даже сама ритмика; по существу, это маленькая стихотворная пьеса с одним действующим лицом.
Я с тех пор еще знаю эти стихи по-немецки, люблю их. И, возможно, дрожащие блики полутьмы от тускло горящих застольных свечей действительно в данном случае были уместны, когда Штеффин под гитару нараспев выговаривала:
Примерно так рассказывала Л. Д. Большинцова.
Но еще до этого уютного домашнего вечера, устроенного затем, на прощание с Ленинградом, у Брехта было немало публичных встреч и официальных выступлений, обращенных к общественности и сегодняшней жизни города.
