Ему требуется время, чтобы понять, с чем надо согласиться.
— Ну, я не думаю, что согласен.
Я чуть не падаю на месте и смотрю на него. Ясно без слов, что меня волнует одно: «Почему?».
Разве не понятно, что ситуация еле-еле не доходит до мокрухи?
— Да, может быть и так, что с твоим мнением не согласятся, — как-то просто говорит Андрей.
— А вот это, представь себе, я знаю! Почему… — я стряхиваю пепел, пытаюсь унять чувства, но только больше завожусь, — почему ты не согласен?
— Как тебе объяснить, — мнётся, — немного, но, мне кажется, что ты перегибаешь палку. — Я аж подавился. — Волноваться – это хорошо, и нужно. Это может быть вполне уместно, а может быть и наоборот. Мы… ты ведь не знаешь всего, что происходит с этим человеком. И где-то ты додумываешь, и представляешь что-то плохое, может быть, хуже того, что есть на самом деле, может быть, лучше. Мы не знаем. Возможно, в скором времени, всё само образумится.
— А если нет?!
— Этого мы тоже не знаем. Понимаешь? Мы не всегда можем помочь. И не всегда должны это делать. Мы не можем быть везде.
— Да-да. И что делать?
Андрей повёл головой.
— Не знаю. Ждать.
Я не готов ждать. Это же равноценно бездействию!
Я могу сделать что угодно, кроме этого.
— И что, будем ждать и надеяться, что всё разрешится чудесным, мать его, волшебным образом? Такого не бывает! Ты же понимаешь, — не может он не понимать. Ну никак. — Это… это неправильно, — почти шепчу я.
— Я думаю, ты сделал всё, что мог, — негромко, будто вслед за мной говорит Андрей.
Но я знаю, что сделал не всё.
— Ты предложил помощь, и этого больше, чем достаточно. В такой ситуации. Пойми… я не хочу, уговаривать тебя или убеждать, но есть такие люди. Я такой. И я понимаю, почему он не просит помощи. Возможно, я тоже придумываю, но мне это знакомо. Ты-то… верно, ты – другой. И ты всегда говорил, верно? Молчать – не про тебя. И это здорово. И это я считаю правильным. Но мы – другие. Мы… мы тоже надеемся, что станет лучше. Что, правда, как в сказке, наступит следующий день и всё прекратится. И наступит новая жизнь. Что… люди начнут думать по-другому, и они почувствуют вину, и оставят в покое, возможно, извинятся. А если, правда, станет по-другому? Знаешь, эта мысль всегда успокаивает, — я не замечаю, как отпускаю окурок. — А помощи не просим… ну, потому что раньше не у кого было просить. Или не хотели вмешивать других. Страшно, всегда страшно думать о том, что из-за твоей слабости от тебя отвернутся. Ведь и гаранта нет, что с тобой останутся. Но… я, наверное, рад. За этого человека, которому ты всё хочешь помочь. Сейчас он знает, что, когда понадобится, он может попросить помощи у тебя. Это… тоже помогает. Просто сама мысль, что где-то есть человек, который готов помочь, и всё. Этого достаточно.
— Этого недостаточно. — Тру рукой лицо. — Он не попросит. Так ведь? Если ты знаешь… Он с самого начала не хотел вмешивать меня, но всё равно водился со мной. То есть… я же буду прав, если скажу, что он хотел, чтобы ему помогли, да?
— Да.
— Тогда почему?! — я закрываю рот ладонями. Что-то неустанно рвётся из меня. — Почему не попросит? Почему будет терпеть? Почему будет скрывать? Почему будет обманывать?
Не знаю, сколько похожих вопросов я задал, прикрываясь руками, но, когда закончил, они опять зудели в голове.
========== 31. Четверг-пятница, 04-05.07 ==========
После того, как я выговорился, насколько смог, я заткнулся. Со словами ушли силы. Поэтому мы бродили. До ночи. Я не следил за временем, об этом сказал Андрей. Я согласился, что пора расходиться, но перед этим спросил, свободен ли он завтра.
Андрей выглядел так, будто ослышался, но сказал: «Да».
***
Когда я прихожу домой, родители спят. Я всегда возвращался раньше. Надо их предупреждать.
Заваливаюсь в комнату и на кровать. Дойти и зашторить окно не хватает сил. Хотя спать не хочу. Этих сил нет где-то внутри, под слоем кожи и мяса. Где-то в костях. Будто те стали полыми. И хрупкими. Такими, что ими нельзя пользоваться.
Я смотрю на пальцы рук. Они всё те же, ни больше, ни меньше. Мои. Заполненные, чем надо. Двигаются по моему хотению теми же мышцами и принимают нужные позы. Но почему-то не кажутся моими. Всё тело отстранилось от меня, и я остался голым сознанием. Бессильным. Беззащитным. Без роли и возможности действовать. Говорить любые слова потому, что от них не будет толка. Хорошие, плохие, матерные – они невесомы. Всё меньше заметны, как дым сигарет.
Чем выше, чем больше надо, тем они незначительнее и меньше. Вплоть до отсутствия значимости и присутствия.
***
Я почти не сплю. Отрубаюсь, прихожу в сознание, смотрю на время – проходит минут двадцать-тридцать. Слышу, как встают родители, завтракают и собираются на работу. Слышу кусками разговор. Чаще голос старика:
— Будь сейчас не такие времена, у нас был бы серьёзный разговор. Один на один. В маленькой, закрытой комнате с настольной лампой. «Говори, где ты был прошлой ночью?!», — точно думает о пытках при допросе.
