– О том, что до недавнего времени ты еще воспринимал «Аквариум» как группу, а потом увидел на каком-то из концертов, два года тому назад, что это Гребенщиков и аккомпанирующие ему как солисту музыканты. Ты знаешь… я просто вот что напомню, по поводу «золотого» состава… Когда мы писали все, что стало потом называться «золотым» периодом, в восьмидесятые годы, то в студию собрать людей было непросто. В студии все время сидел только Гаккель. Остальные приходили и уходили. Теперь вовлечение музыкантов и их музыкальный вклад значительно больше. Потому что завишу, скажем, от того, что делает Борька Рубекин, гораздо больше, чем зависел от Гаккеля. Тогда было другое: тогда было вовлечение энергетическое, жизненное, а музыкальное вовлечение людей, которые сейчас играют в «Аквариуме», гораздо больше, чем оно было тогда. Тогда нам было, слава богу, не по 55 лет, а по тридцать.
– По двадцать пять, по тридцать. И поэтому все, что у человека было в жизни, все в музыку вкладывалось. У человека не было другой жизни. Все, что было, все происходило так – вот студия, вот сцена, вот жизнь. И одно не отличалось от другого, другое не отличалось от третьего. А теперь – у людей же семьи. Не только уже, простите меня, не только дети, но и внуки. И мне сложно просить у кого-то, чтобы человек забыл, что у него есть семья, и чтобы он забыл, что у него есть дом. И что ему нужно кормить детей. И поэтому, естественно, в значительной степени энергия у человека делится…
– Это точка зрения, с которой я в очень многом согласен и которая бесит меня самого. Но я напомню, что по этому поводу сказал замечательный поэт Эзра Паунд. По-моему, Эзра Паунд сказал, когда его спросили: «Может ли творец иметь семью?» Он ответил: «Это крайне нежелательно, но если уж ему нужно иметь семью, то пусть он встречается с этой своей семьей один раз в неделю на час и пьет чай». Все. Все остальное время должно уходить на искусство. На искусство уходит 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Без выходных. Без отпусков. Если человек не способен на это – увы. Это мне приходится довольствоваться тем, на что способны люди, которые со мной играют сейчас, и им тоже не по восемнадцать лет. Мне даже удобнее иногда записываться в Лондоне. Там значительно проще условия. Вот приходит в студию человек, музыкант…
– Да, просто работа, но эта работа исполняется по-настоящему. Здесь, у нас, это может быть жизнь, но она, работа, не исполняется даже на пятьдесят процентов. А там человек приходит – и он мой на восемь часов, и он сделает все, что я попрошу его сделать.
– Ты сам уже ответил на этот вопрос, и я могу подтвердить этот ответ. Мой личный опыт записи и работы здесь, и за пределами страны приводит меня к тому, что я вижу, как там работают люди. И как работают здесь. Я просто вижу степень вовлечения. Я работал с очень хорошими звукорежиссерами – здесь и там, но я знаю разницу. Если что-то сделано там – я гарантирую, что это сделано идеально. Проблема с качеством очень объяснима. Мы не хотим работать. Мы не умеем работать. Мы не знаем, как работать. У нас нет желания это знать. Но если мы захотим – то мы сможем. Я всю свою жизнь пытаюсь это доказать.
– Я играл в «Аквариуме» с 1973 года по 1992-й. Или по 1991-й… Сейчас уже точно не помню, потому что тогда уже фрагментарно участвовал в концертах, а потом в какой-то момент пошел на каникулы… Не то чтобы я перестал играть, а просто ушел на каникулы. Для себя я это определяю так.
– Я с удовольствием вверг себя в пучину этой идеи и постараюсь помочь, чтобы сей росток превратился в нормальный, хороший баобаб.
– Самое яркое для меня – это концептуальные семидесятые. Малоизвестный период аквариумной деятельности, но самый яркий. Где-то до восьмидесятого…
– Я тогда реально жил. Точнее, я рос, а еще точнее – я учился всему. Сознавал, учился, впитывал в себя все, что было вокруг, изобретал новое, свежее, слушал, смотрел, разговаривал… была тогда такая вот эра не ревущих восьмидесятых, не угрюмых девяностых, а многообещающих семидесятых.
