– Нет, пап, – произнес он. Его голос звучал ровно. Бесцветно, практически скучающе. Это было все милосердие, на которое он был способен в этот момент. – Нет, я не рассматриваю эту роль. Я сразу же попросил своего агента отказаться. Не потому, что она искажает римскую историю, а потому, что я заслуживаю лучшего как актер, и я требую лучшего от своих режиссеров и сценариев.
Родители снова переглянулись, не находя слов. Наверное, ошарашенные тем, что он считает себя человеком, имеющим определенные стандарты.
– Рада, что ты теперь аккуратнее относишься к выбору, – наконец сказала мать, осторожно улыбаясь. – За исключением этого ремейка «Юлия Цезаря», почти что угодно будет лучше твоего последнего проекта.
Не удивительно, что они считают его самым глупым в семье. Со скрипом отодвинув стул, он поднялся.
– Мне пора идти. Еще раз спасибо за обед.
Родители не стали протестовать, когда он вышел из столовой, взял куртку и ключи и с широкой улыбкой пожелал им всего хорошего. Отец вежливо кивнул ему на прощание в маленькой прихожей, и Маркус ответил тем же.
Он был уже у двери, почти вышел, когда мама потянулась за… чем-то. Каким-то контактом. Полуобъятием, поцелуем в щеку – он не знал. Честно говоря, это не имело значения. Если она коснется его сейчас, если кто-то из них коснется, он разобьется, как тот стакан. Маркус сделал шаг назад.
Мать уронила руку, в зеленых глазах за привычными очками мелькнула боль.
Однажды зимней ночью, когда он выбрался из кровати, чтобы подслушать у приоткрытой двери их крошечной спальни, он услышал, как она плачет. Давясь слезами, она сбивчиво объясняла мужу, как соскучилась по обучению детей в их частной школе, соскучилась по работе рядом с ним. Она призналась, что ей невыносимо день за днем сидеть за столом напротив их сына, безуспешно пытаясь достучаться до него, чего не удалось ни воспитателям в детском саду, ни учителям в первом классе, в то время как Лоуренс сияет в яркости внешнего мира.
Она никогда не зарабатывала столько, сколько ее муж. Никогда не имела такого статуса на их кафедре, хотя вернулась на прежнюю должность.
– Мне каж-жется, что я с каждым часом т-теряю себя, Лоуренс, – рыдала она. – И я люблю Маркуса, но не могу до него достучаться, и иногда мне хочется встряхнуть его, но вместо этого я должна продолжать попытки заставить его учиться…
Слова вырывались друг за другом, почти истерически, и Маркус не усомнился в их правдивости. В ту ночь унес эту правду с собой в кровать. Как и во все следующие.
Он страдал, но и она тоже. Из-за него.
Так что несмотря на желчь в горле, он сгреб ее в объятия. Поцеловал в макушку и подставил щеку для поцелуя. Помахал ей из окна машины. А потом он убрался оттуда, понятия не имея, когда вернется и вернется ли в принципе.
КЛЕОПАТРА: Цезарь должен умереть. Еще раз.
МАРК АНТОНИЙ: Нет! Подобное предательство запятнает мою честь!
КЛЕОПАТРА: Ты должен пронзить его колом!
МАРК АНТОНИЙ: Если ты настаиваешь, мой вероломный цветок.
КЛЕОПАТРА: Не бойся, что он восстанет из мертвых. Ни одно дважды убитое существо не совершило кровавую месть над своими врагами с последних мартовских ид.
МАРК АНТОНИЙ: Женщины – самые бессердечные существа.
Она все-таки предложила идти не в аквапарк, тем не менее Маркус не возражал. Не спрашивал, являются ли их планы каким-то тестом, хотя и подозревал это.
«Жди меня в 11 у Калифорнийской академии, – написала Эйприл прошлым вечером, пока он стоял под слишком горячим душем в своем номере. – Я хотела посмотреть выставки естественной истории и подумала, что тебе может понравиться планетарий. (Удержалась от шутки про звезды. Я молодец.) Можем пообедать в кафе. Годится?»
Выйдя из ванной, он прочитал ее сообщение, вытер волосы и прикинул варианты. «Годится. Почему бы нам не встретиться в кафе и заправиться кофе, прежде чем смотреть на камни и сидеть в темноте? Шучу».
