Тот же взгляд на остракизм господствует и в целом в эпоху «второй софистики», он переходит далее в позднюю античность, а затем — и к византийским авторам. Знаменитый ритор Элий Аристид говорит о том, что с помощью остракизма подвергали унижению чрезмерно влиятельных (έκόλουον τούς υπερέχοντας, Aristid. XLVI. p. 242–243 Jebb = II. p. 316–317 Dindorf). Согласно Полидевку (VIII. 20), остракизмом изгоняли из-за зависти к чьей-либо доблести (δ αρετής φθόνον). Евнапий (Vit. soph. XXL 1.6) уже прямо пишет, что «афиняне изгоняли остракизмом тех, кто превосходил других добродетелью» ('Αθηναίοι τούς κατ' αρετήν υπερέχοντας έξωστράκιζον). Таким образом, чем дальше по времени от актуального функционирования института, тем категоричнее становятся суждения о нем.
Мнение о предназначенности остракизма для предотвращения возрастания высокомерия и властности у чрезмерно влиятельных лиц встречается и в позднеантичных и византийских лексиконах (Bekker Anecd. I. 285.20 sqq.; Etym. Magn. s.v. έξοστρακισμός; Thom. Mag. p.264 Ritschel). Однако постепенно в этих памятниках начинает возникать и альтернативное представление — о том, что остракизмом изгонялись противники демократии, лица, враждебные демосу, злоумышляющие против него (οι κακονούστατοι τω δήμω έξωστρακίζοντο). Эта идея имеет весьма позднее происхождение; она появляется, во всяком случае, не раньше Гесихия (s. ν.όστρακισμός). Ее затем повторяют патриарх Фотий (Lex.s.v. όστρακισμός), анонимный автор словаря «Суда» (s.v. όστρακισμός). Перед нами — явно не мнение, основанное на конкретных фактах, а чисто умозрительная идея авторов весьма далеких хронологически от феномена, о котором они писали. К сожалению, эта идея находит отражение и в современной историографии, где подчас можно встретить указание на то, что остракизм являлся оружием борьбы демократии против ее врагов[571]. Против подобного — довольно расхожего — мнения справедливо полемизируют Ю. Г. Виноградов и М. И. Золотарев, отмечающие, что рассматриваемый институт, в сущности, направлялся не столько против сторонников олигархии или тирании, сколько в принципе против видных политиков, лидеров группировок самого различного характера, представлявших собой в глазах общественного мнения угрозу существующему порядку[572]. Мы бы сказали чуточку иначе: остракизм был направлен прежде всего против лиц, которые в силу своей влиятельности казались опасными для стабильности полиса, политической жизни в нем.
Невозможно отрицать, что страх установления тирании в очень многих случаях играл весьма важную, зачастую решающую роль при введении и применении процедуры остракизма. Судя по всему, отнюдь не случаен тот факт, что все полисы, в которых остракизм зафиксирован (нарративными или эпиграфическими данными), на каком-то этапе своей истории прошли через стадию тирании. Это можно сказать об Афинах, Сиракузах, Мегарах, Милете, Аргосе, Кирене[573]. И Аристотель в «Политике», напомним, выдвигает неизбежную в определенных ситуациях дилемму: либо остракизм, либо монарх. Л. Холл в интересной работе, которую нам уже приходилось упоминать, оспаривает тезис о связи остракизма с угрозой тирании. В Афинах, замечает она, уже был суровый закон против тирании, по которому лицо, попытавшееся захватить единоличную власть (а также и весь его род) подвергалось атимии[574]; зачем же тогда еще одна, как бы дублирующая мера? Однако здесь исследовательница совершает серьезную ошибку в интерпретации исторического факта. Закон против тирании в Афинах действительно существовал (Arist. Ath.pol. 16.10, где он дословно цитируется), причем был, судя по всему, весьма древним, принятым еще в VII в. до н. э., возможно, в связи с мятежом Килона[575]; во всяком случае, ко времени Солона он уже действовал (ср.: Plut. Sol. 19). Но закон этот, естественно, мог быть применен только
