Мы приближались к Пантаналу с севера на древнем раздолбанном джипе, до места назначения и пересадки на лодку оставалось ещё миль двести. Места вдоль дороги тянулись исключительно ровные, зелёные, с редкими деревьями. В сезон дождей земля тут может быть полностью покрыта водой, которая с окончанием дождей довольно быстро уходит. Иногда дорога пересекала очередную речку, и я всякий раз зажмуривался – мосты в Бразилии принято ремонтировать уже после того, как они обрушатся, и проезжали мы по гнилым, наполовину обвалившимся брёвнам совершенно непонятно каким образом. Под мостами у тёмной воды вповалку лежали кайманы. Они даже не лежали – они валялись. Они подпускали нас метра на три и неохотно сползали в воду. Скоро нам надоело их фотографировать, и мы перестали обращать на них внимание.
Когда на дороге нам попался первый дохлый кайман, я не поверил своим глазам. Издали он напоминал небольшое бревно, жаркое солнце уже превратило его в мумию, ярко белели зубы. Через пару минут мы проехали мимо ещё одного, потом ещё и ещё. Я не мог понять, почему они оказались на дороге и отчего умерли – я бы ещё предположил, что их задавила машина, а только машина в эти края заезжала крайне редко. И тогда наш проводник, негодяй по имени дон Винсенто, рассказал следующее.
В сезон большой воды кайманы покидают реки и озёра и в поисках добычи разбредаются по огромной территории. Дожди заканчиваются, вода начинает быстро уходить, и часть кайманов оказываются застигнутыми врасплох. Они остаются сидеть в озерцах, которые с каждым днем мелеют и превращаются в лужи, а затем в лужицы. А дальше происходит вот что: какие-то кайманы принимают решение (по-другому сказать не могу) и отправляются на поиски водоёма. Обойтись без воды кайман может недолго: солнце высушивает его кожу, он перегревается и умирает. Так что некоторые достигают цели, а некоторые гибнут в пути – иногда прямо на дороге. А вот те, которые решили не рисковать (а как ещё скажешь?), – те гибнут однозначно и поголовно: лужи высыхают до основания.
Через несколько миль мы увидели такую лужу на обочине дороги. Длиной она была метра четыре, не более. В луже сидел кайман – над поверхностью воды цвета кофе с молоком торчали бугорки глаз. Этот кайман явно относился ко второй категории – он не собирался покидать лужу ни под каким видом. При нашем приближении он сделал попытку нырнуть – и не смог – глубина лужи этого уже не позволяла. Воды в ней оставалось дня на два. Мы срубили рогатину, поймали каймана (мы, кстати, рисковали: кайман был небольшой, метра полтора, но, учитывая его силу и полное отсутствие у нас опыта в ловле кайманов, предприятие было не вполне безопасным), связали ему пасть верёвкой, завернули в брезент, довезли до ближайшей речки (она оказалась совсем недалеко, он бы дошёл, если б решился), развязали пасть и отпустили с богом.
И вот я до сих пор думаю: мозг у каймана более чем примитивный, и размерами и количеством извилин он напоминает куриный.
Чем он думает? Как оценивает ситуацию? Почему решает или не решает рисковать?
Это ведь и есть самый настоящий риск, верно?
Человеческая память не вечна. Потому что ничто не вечно. И когда мне восторженно шепчут, что, скажем, музыка битлов или Баха останется навсегда – меня корёжит. Что-то проживет пятьдесят лет, что-то – пятьсот. Нет, конечно, останутся носители, но я имею в виду именно человеческую память, а не архивы узких специалистов. Мы совсем не знаем музыки Древней Греции, а я не могу поверить, что при общем высочайшем развитии культуры и искусств музыка древних греков была примитивна – просто время её до нас не донесло. А по поводу того, что время до нас донесло, я иногда мучаюсь вопросом: это действительно лучшее из того, что было создано в эту эпоху или выбор истории был во многом случаен либо обусловлен обстоятельствами, к искусству отношения не имевшими, – случилась война и сгорела библиотека императора? Ну хорошо, мы можем во многом восстановить картину того, что творилось сто лет назад. А тысячу?
В 1913 году в России издавалась масса граммофонных пластинок. Была на них не только музыка – были и анекдоты, юморески, короткие рассказы. Так вот, было издано более ста произведений некоего Дротова и одно – Чехова. Кто такой Дротов? Я раскопал – совершенно бездарный юморист, невероятно популярный в те годы. Так всё-таки выбирает ли время безошибочно? А ведь и Чехова забудут. Забудут-забудут. Увы.
У наших родителей культовыми писателями были Ильф и Петров. Говорили цитатами из «Стульев» и «Телёнка», по ним, как по паролю, узнавали своих. Читают их сейчас? Всплесками – в момент появления очередной неудачной экранизации. А ещё был такой хороший писатель – Каверин. Вся страна читала. Помните? Энди Уорхол пятьдесят лет назад произнес: «В XXI веке каждый сможет стать знаменитым». И добавил: «На пятнадцать минут». Как же он угадал, собака!
