– Точно так, ваше величество, они и были, но все выпито.
– Потрудитесь впредь брать сорок одну бутылку, – распорядился король.
Карл Брюллов. Портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с приемной дочерью Амацилией Паччини (Маскарад)
В уголовном суде разбиралось в высшей степени скандальное дело, которое, как водится, привлекло в судилище огромную толпу дам. Видя это скопище, председатель суда, будущий участник революции Лепре, обратился к публике с такими словами:
– Милостивые государыни! Вам, без сомнения, неизвестно, что дело, разбор которого здесь предстоит, изобилует такими подробностями, которые порядочным женщинам выслушивать невозможно. Поэтому я покорнейше прошу всех порядочных женщин немедленно оставить зал заседаний.
И, сказав это, Лепре занялся разбором бумаг, делая вид, что не смотрит и не видит того, что происходит в зале. Между тем его воззвание осталось совершенно тщетным: ни одна дама почти не тронулась с места. Прождав с четверть часа, председатель снова возгласил, но на этот раз обращаясь уже к судебному приставу:
– Полагаю, что после сделанного мной предупреждения все порядочные женщины уже оставили зал. А теперь, господин пристав, поручаю вам удалить остальных.
Судья Лепре, внешне довольно безобразный, сурово отказал в просьбе, с которой к нему обратилась какая-то старая дама, тоже не блиставшая красотой. Чрезвычайно рассерженная старушка, уходя от него, довольно громко сказала:
– У, старая обезьяна!
Между тем судья рассмотрел ее дело, а так как внешнее безобразие вовсе не мешало ему быть справедливым судьей, он, убедясь в том, что иск дамы был правилен, вынес приговор в ее пользу. Обрадованная старуха прибежала к нему и рассыпалась в самых восторженных любезностях и благодарностях. Но Лепре спокойно остановил ее и сказал:
– Не стоит благодарности, сударыня. Старая обезьяна естественно проникнута желанием сделать удовольствие старой мартышке.
Вор Картуш предстал пред судилищем. Его обвиняли в краже часов, которую он совершил в присутствии нескольких очевидцев, но которую тем не менее упорно отрицал.
– К чему послужит вам это запирательство, – убеждал его судья Лепре. – Шесть человек видели своими глазами, как вы украли часы.
– Шесть! – вскричал Картуш. – У вас только шесть свидетелей, которые видели, как я крал, а я вам, коли хотите, представлю миллион свидетелей, которые скажут, что не видели, как я крал!
Некто взял взаймы деньги, но при этом заключил весьма предусмотрительное условие уплаты. Он обязывался уплатить долг, когда ему вздумается. Само собой разумеется, что каждый раз, когда заимодавец приступал к нему с требованием, он резонно отвечал ему:
– Подождите, по условию я обязан уплатить, когда мне вздумается, а мне еще не вздумалось.
Заимодавец, выведенный из терпения, подал на него жалобу.
На суде должник очень спокойно твердил свое:
– Мне платить еще не вздумалось: по условию, когда захочу, тогда и уплачу.
– Очень хорошо, – порешил судья Лепре. – Вы сядете в тюрьму и будете так сидеть до тех пор, пока вам вздумается уплатить долг.
В суде слушалось какое-то дело, возникшее на почве супружеской неурядицы. Адвокат жены, распинаясь за свою доверительницу и окатывая грязью ее мужа, между прочим сказал:
– Я боюсь наскучить господам судьям перечислением адресов всех тех сомнительной нравственности дам, которых посещал муж моей клиентки.
– Позвольте! – перебил его судья Лепре. – Напротив, потрудитесь сообщить суду все эти сведения, потому что они могут быть для нас существенно полезны.
Однажды судили какого-то человека за двоеженство. На суде Лепре задал ему вопрос, что побудило его к этому преступлению?
– Извините, господин председатель, – отвечал он, – я считаю, что никакого преступления не совершил и что у меня было вовсе не две жены, а одна. Ибо что такое жена? Половина. Так ее все и называют. Говорят: моя дражайшая половина. А мне нужно было не половину, а целую жену. Ну вот, я и составил ее из двух половинок.
Преступник, осужденный на виселицу, говорил:
– Увы, мне приходится погибать за проступок, который я совершил совершенно против собственной воли.
– Ничего, – отвечал ему судья Лепре. – Тебя и повесят тоже против твоей воли.
Лучше смеяться, не будучи счастливым, чем умереть не посмеявшись.
Однажды к Вольтеру явился какой-то господин, отрекомендовавшийся литератором.
– Я имею честь, – говорил он, – быть членом Шадонской академии, а вы знаете, что она дочь Парижской академии.
– О да, – отвечал Вольтер, – и притом примернейшая дочь, потому что никогда еще не подавала повода, чтоб о ней заговорили.