Понимая, что история ее семьи все равно рано или поздно выплывет на свет, Анна призналась Андреасу, что ее мать умерла на Спиналонге. Анна рассчитала, что ее честность в данной ситуации могут расценить как добродетель. Но ее ждало разочарование. Хотя Александрос Вандулакис и был интеллигентным человеком, его взгляды на проказу не слишком отличались от взглядов невежественных крестьян. Несмотря на утверждения Анны о том, что бацилла лепры может передаваться только при тесном контакте с больным, да и тогда опасность заразиться крайне невысока, Александрос, похоже, твердо верил в древний миф о том, что эта болезнь наследственная и ее появление в семье означает истинное проклятие. Ничто не могло убедить его в обратном.
– Почему вы держали болезнь Марии в тайне до последнего момента? – резко спросил он, пылая гневом. – Вы навлекли позор на нашу семью!
Элефтерия пыталась сдержать мужа, но он был полон решимости высказаться до конца.
– Ради собственного достоинства и ради имени Вандулакисов мы оставим Анну в семье, но мы никогда не простим вам обмана! В вашей семье не одна, а целых две прокаженных, и мы только теперь об этом узнали! Хуже могло быть только одно – если бы наш племянник Маноли уже обвенчался с вашей дочерью. Но с этого момента мы будем весьма рады, если вы будете держаться как можно дальше от нашего дома. Анна будет навещать вас в Плаке, но здесь мы видеть вас не желаем, Гиоргис!
Ни слова сочувствия не было сказано в адрес Марии, и никто ни на секунду не задумался обо всей тяжести ее положения. Семейство Вандулакис сомкнуло ряды, и даже добрая Элефтерия теперь хранила молчание, боясь, что супруг может обратить свою ярость на нее, если она скажет хоть слово в защиту Петракисов. Пора было Гиоргису уходить отсюда, и он в полной тишине покинул дом своей дочери. По дороге обратно в Плаку Гиоргиса душили рыдания, он оплакивал последний удар по своей семье. Теперь она была окончательно разрушена.
Вернувшись домой, Гиоргис обнаружил, что Фотини уже помогает Марии. Девушки замолчали, когда Гиоргис вошел в дом, и, не задавая вопросов, сразу поняли, что встреча с семьей Вандулакис была нелегкой. Гиоргис выглядел куда более бледным и расстроенным, чем они ожидали.
– У них даже сострадания не нашлось?! – воскликнула Мария, спеша к отцу, чтобы обнять его.
– Постарайся не сердиться на них, Мария. В их положении они могут слишком много потерять.
– Да, но что они сказали?
– Им жаль, что свадьба не состоится.
В каком-то смысле это было действительно так. Просто Гиоргис выпустил немалую часть подробностей. Да и какой смысл говорить Марии о том, что Гиоргиса выгнали из дома Вандулакисов, что они соизволили оставить в семье Анну, но вот ее отец больше не числится среди их родственников? Даже Гиоргис отлично понимал смысл и значение достоинства и доброго имени, и если Александрос Вандулакис почувствовал, что имя Петракисов может быть замарано, какой у него оставался выбор?
Неопределенные слова Гиоргиса вполне соответствовали смятению, в котором пребывала Мария. В последние несколько дней она жила как во сне, как будто все эти события на самом деле происходили не с ней, а с кем-то другим. Отец уже описал ей, как отреагировал на новость Маноли, и Мария без труда прочла то, что скрывалось между строк: Маноли был огорчен, но вовсе не сошел с ума от горя.
Девушки продолжили приготовления к отъезду Марии, хотя делать было, по сути, нечего. Ведь всего несколько недель назад Мария готовила приданое, так что в углу комнаты уже стояли коробки, наполненные ее вещами. Мария тщательно следила за тем, чтобы не прихватить случайно что-нибудь такое, что могло пригодиться самому Гиоргису, но она догадывалась, что в доме, где жил Маноли, не хватало множества таких вещей, которые и делают дом настоящим домом, потому в коробки было заботливо уложено множество мелочей: чашки, деревянные ложки, кухонные весы, ножницы, утюг.
Теперь Марии нужно было решить, какие из вещей вынуть из коробок. Наверное, неправильно, если она возьмет с собой то, что дарили ей люди, потому что собиралась она теперь в колонию прокаженных, а не в супружеский дом в оливковой роще, да и какой будет прок на Спиналонге от этих дареных ночных сорочек и белья? Когда Мария выкладывала эти вещицы из коробок, их легкомысленная роскошь казалась принадлежавшей к какой-то другой жизни, как чужими казались и вышитые скатерти и наволочки, над которыми она так много трудилась. Мария положила на колени стопку старательно расшитых тканей, и слезы закапали на тонкий лен. Долгие месяцы волнений и ожидания закончились, жестокость окружающего мира обрушилась на Марию.
– Почему бы тебе не взять это? – сказала Фотини, обнимая подругу. – Почему бы тебе не иметь на Спиналонге красивые вещи?
– Наверное, ты права… Может, они сделают жизнь более терпимой. – Мария снова уложила наволочки и скатерти и закрыла коробку. – А как ты думаешь, что еще мне следует взять? – храбро спросила она, как будто собиралась отправиться в долгое и приятное путешествие.
