Те все сразу поняли и отвернулись от солдата. Их настроение резко изменилось. Некоторых из них совершенно не беспокоила смерть какого-то больного. Их и без того много оставалось на Спиналонге. А за то небольшое время, которое понадобилось родителям, чтобы успокоиться, поняв, что с их детьми ничего не случилось, солдат исчез. И его жертва тоже, и кровь растаяла в воде, и все могли бы спокойно забыть о случившемся.
Но Гиоргис не мог принять все так спокойно. Его отношение к жителям Спиналонги никак нельзя было назвать равнодушным. В этот вечер, когда он привел свою старую потрепанную лодку через пролив, Элени рассказала ему, что прокаженным, избравшим для себя вот такую хладнокровную казнь, свидетелем которой все они стали, был молодой человек по имени Никос. Выяснилось, что он регулярно сбегал с острова под покровом темноты, чтобы навестить жену и ребенка. Поговаривали, что как раз сегодня был третий день рождения его сына, и Никосу захотелось увидеть его хоть раз при дневном свете.
Дети на пляже Плаки оказались не единственными свидетелями случившегося. На Спиналонге тоже собралась целая толпа, наблюдавшая за Никосом. Не существовало каких-то правил или ограничений, защищавших людей от безумных выходок, и лишь немногие ощущали на себе сдерживающую руку мужа, жены или возлюбленного, когда вдруг их тянуло совершить подобное. Никос был похож на человека, умиравшего от голода, и этот голод управлял всеми его мыслями и поступками. Он жаждал общества своей жены, но еще больше хотел видеть сына, свою собственную плоть и кровь, образ собственного незапятнанного, чистого детства, отражение самого себя в детстве. И он заплатил за это желание своей жизнью.
Никоса в ту же ночь оплакали на островке. В церкви были прочитаны молитвы, состоялись поминки, хотя и не было тела, которое можно было бы похоронить. Смерть никогда не оставалась без внимания на Спиналонге. Ее воспринимали с тем же достоинством, как в любом месте на Крите.
После этого происшествия Фотини, Анна, Мария и остальные дети, игравшие в тот день на берегу, жили в постоянной тревоге. В одно мгновение, которого едва хватило бы камешку, чтобы проскользить над волнами, их беспечное детство закончилось и все стало другим.
Ихотя расстрел прокаженного всего в нескольких метрах от берега мало что значил для деревенских, ненависть, которую испытывали к немцам жители Плаки, после этого случая усилилась. Смерть Никоса принесла реальность войны прямо на пороги их домов и заставила людей осознать, что их деревня теперь так же беззащитна, как любое другое место, втянутое в мировой конфликт.
Реакция у всех была разная. Для многих единственным источником подлинного мира и спокойствия был Бог, и церкви иной раз бывали переполнены людьми, склонившимися в молитве. Кое-кто из стариков, вроде бабушки Фотини, так много времени проводил в обществе священника, что запах ладана буквально пропитал их насквозь.
– Бабуля пахнет, как свечной воск! – смеялась Фотини, пританцовывая вокруг престарелой женщины, а та благодушно улыбалась своей единственной внучке.
Даже если Бог не слишком помогал им для победы, бабушкина вера в то, что в этой войне Бог на их стороне, оставалась неколебимой, а когда она слышала истории о разрушении и осквернении церквей, ее вера только усиливалась.
Панагирия, праздники святых, отмечались по-прежнему. Иконы вынимались из надежных укрытий, их несли по улицам, священники шагали впереди многолюдных процессий, за ними шел городской оркестр, создавая своими литаврами и барабанами невообразимый шум. Конечно, теперь не было пиров на площади и фейерверков, но все же, когда святыни возвращались в церковь, люди еще долго плясали и пели ритмичные песенки, даже с большей страстью, чем в мирные времена. Гнев и разочарование от продолжавшейся оккупации смывались лучшим вином. Но когда вставало солнце и возвращалась трезвость, все оказывалось таким же, как прежде. И тогда те, чья вера не была крепка, как камень, начинали задавать вопрос: почему же Бог не отвечает на их молитвы?
Немцев явно развлекали эти священнодействия, они проявляли к ним чисто светское любопытство, но у них хватало ума ничего такого не запрещать. Однако немцы делали что могли, чтобы испортить праздник, то требуя священника на допрос как раз в то время, когда он собирался начать службу, то врываясь с обыском в дома тогда, когда танцы достигали апогея.
На Спиналонге же свечи зажигали каждый день – за тех, кто страдал на материке. Островитяне отлично понимали, что на Крите все живут в страхе перед немецкой жестокостью, и молились о скорейшем окончании оккупации.
