С тех пор как к ребятам стали приходить Томила Слепой и Гаврила, Истома тоже чаще заглядывал по вечерам в чулан, покидая свою сторожку как бы для того, чтобы погреться.
Еще с того вечера, как странный старик монах вовлек его в роковую беседу за чаркой, в мысли Истомы запало мечтание о великом восстании против богатых и сильных. Богатырь Кудекуша, дерзавший топтать и жечь огнем дворян и богатых, представлялся ему не раз.
Но он никогда не думал о том, что такая расправа с обидчиками может быть снова. Истома и не мечтал, что может стать самовидцем и даже участником подобного возмущения народа.
Даже тогда, когда думал о восстании меньших на сильных, Истома не размышлял о возможности переделки жизни – восстание представлялось ему только как краткий час мести в расплату за тяжесть и скорбь жизни.
События, всколыхнувшие Псков, расшевелили его. Вместе с другими ждал он у Всегородней избы, когда бабка послала его по слухи, как по грибы. Толки посадских на площади разбудили в нем новые мысли о возможности переделки всего уклада. Дерзкие речи в толпе, охваченной пламенем мятежа, обожгли и его.
«Господи, да неужто так просто всю жизнь повернуть на иную дорогу? За что же отцы наши мучились, чего же и сам я, болван, недогадлив был – мыслил, что нерушимо то, что поставлено от отцов!..» – размышлял Истома.
Раза три встретив на улице Томилу Слепого и хлебника, он почтительно кланялся им, как вожакам всего города, и вдруг они сами вошли в его дом… Сначала это показалось бедняку невиданной честью. Он целый день после этого пилил бабку за то, что она попросту, как с ровней, говорила с посадскими главарями.
Но когда Томила стал приходить раз за разом, Истома был этим смущен: ведь Иванка – гуляка и озорник, бездельник, свистун. И вдруг Томила, ходивший к Иванке, представился Истоме не тем недоступным и мудрым мужем, каким казался в первые дни восстания.
Когда Истома зашел в чулан при Томиле Слепом, летописец не стал от него таиться и вслух продолжал читать при нем тайную грамоту, переписанную Иванкой.
– Стало, как же сказать, Томила Иваныч? Ты, что ли, с Иваном моим хотите во всей земли воеводы попасть? – с насмешкой спросил звонарь.
– Мыслю, Истома, что в ратном деле искуснее люди найдутся, чем мы с Ванюшей.
– А вас тогда в думные дьяки, что ли? – все так же насмешливо продолжал хромой.
– Я мыслю, что каждому человеку найдется дело: земля велика, и дьяков, и подьячих надобно будет, и воевод, и стрелецких десятников… Что сами заслужим, тем нас народ и пожалует. Так ли, Ваня? – мягко и добродушно ответил Томила.
Истома смутился.
– Да нет, ведь я так спрошаю, спроста, – пробормотал он и вышел.
Но когда ночью Иванка в чулане один переписывал листки, Истома зашел к нему.
– Окошко плотней бы завесил – огонь-то видно, – сказал Истома.
Иванка поправил рядно, висевшее на окне.
– Прочти-кось еще мне, чего ты там пишешь, – попросил отец.
Иванка прочел:
– «Гибнет наша земля от измены лютых врагов-бояр и богатых гостей. Не жалеючи крови и животов, встанем, братие, земские люди, на недругов наших единой ратью. И кто меч держати не мочен, тот деньги даст, а кто беден и стар, тот сына пошлет, а кто не мочен воевать, и тот господу вознесет молитву о свершении правды по всей земле».
Истома слушал и молча кивал головой.
Он стал заходить в чулан чаще и чаще. Дома он перестал говорить и только что-то шептал про себя, едва шевеля губами. Входя в чулан, он садился на лавке возле порога и молча следил за движением кончиков перьев.
Томила Слепой торопил ребят переписывать списки и сам проверял написанное.
Однажды вечером Томила сидел, перечитывая листы, писанные Иванкой. Захарка читал Кузе свое писанье, а Кузя следил по подлинному листку, когда Истома вошел и присел на обычном месте.
– «…За все посулы и поминки имут и от тех великих поборов скудость по всей Руси, разорение животов и шкота. Мочно ли то терпеть? – читал Захарка. – Час пришел, дабы всей землею поднятись, яко на иноземных отцы вставали с Кузьмою Мининым земскою ратью…»
– Не так ты пишешь! Какой тут Минин!.. – прервал Истома.
Захарка оторопел.
– А как же писать? Может, ты укажешь? – спросил он злобно.
– Не так! – подтвердил Истома. – Приказные тоже пишут, а народу не в разум. А ты куды пишешь? Кому? Ты вот как пиши: «Замучили нас воеводы, бояре да богатей. Шкуру с живых содрали, а как жить без шкуры? Побьем их по всем городам каменьем да кольями, да пожжем их дома огнем!»
– Что плетешь! – оборвал Захарка. – Томила Иваныч сам составлял… Чулан хоть и твой, а разума без тебя довольно!
Но Томила вдруг поднял глаза и светло поглядел на калеку.
– Голова у тебя золотая, Истома! – воскликнул он. – Мужикам и мужицки слова, не приказные надобны. В моих словах книжный навык, а тут дело живо, живые нужны и слова!..
И Томила взялся переделывать грамоту.
– А кто ж понесет твою грамоту по городам? – спросил Истома.
И Томила Слепой поведал Истоме свой замысел:
– Так посылать человека, то схватят его воеводы. А дадим сии письма тому, кого город пошлет в челобитчиках на Москву к самому государю. Его не посмеют схватить.
