Иванка взглянул на Якуню и громко захохотал. Он понял: Якуня говорил о его сестре Груне. Для Иванки она была еще девочка – ей едва пошел шестнадцатый год, ан оказалось, что у нее уже нашелся жених!..
Придя домой, Иванка новыми глазами поглядел на сестру. И впрямь она стала не хуже Аленки. Экая чернавка была, а возросла какая! Острая лисья мордочка, синие глаза, а бровь черная, густая… И станом стройна…
Иванка начал невольно следить за сестрой и приметил в ней много такого, чего не видел раньше: была она тихая и потому незаметна в доме, ходила неслышно, как чудесница какая-то, умеющая угадывать помыслы людей.
Уже не бабкой Аришей, а Груней держался дом, только бабка ворчала и гремела ухватом, а Груня делала все неслышно: всех напоит, накормит, поштопает, затопит печь, занавесит окна – и все неслышно… Говорила она тихо, словно смущаясь, но глаз не опускала – темные синие глаза ее были всегда широко открыты… Ее бывало слышно только тогда, когда она пела, но сразу нельзя было сказать – поет она или нет: просто делалось хорошо на сердце и уже потом, если подумать, откуда идет тепло, можно было понять, что тепло от песни… Песни ее были все грустные, задушевные, и голосок негромкий и нежный…
«Так вот какая полюбилась Якуне, – подумал Иванка. – Веселый, а девушку полюбил тихую…» У Иванки явилось жаркое желание поженить Якуню и Груню. «Пусть радуются!»
– Жених тебе кланяется, – сказал Иванка сестре.
– Что за жених? – небрежно спросила она.
– Якунька.
– Крикун, – снисходительно, как взрослая, улыбнулась она.
– Крикун, – подтвердил с улыбкой Иванка. – Люблю я его! – добавил он не без хитрости, вызывая сестру на ответ.
– А я не люблю. Трещит без умолку, да без толку.
– Сватать хочет тебя.
Она покраснела.
– Бякаешь зря! – сказала она сердито, нахмуря бровки.
И Иванка прекратил разговор, не желая ее смущать.
Томила сидел за столом, загородив свет воскового огарка и поскрипывая пером. Изредка, глядя на пламя, он задумывался над словом, и тогда до слуха его долетало все множество звуков, слагавших ночную тишину: шуршание тараканов, лай собак по дворам, крики котов, сонное и редкое дыхание Иванки и шаги за окном. Вот, бряцая оружием, прошел стрелецкий дозор, вот какой-то случайный ночной прохожий… Томила прислушался. За окном послышались голоса: кто-то тихо заговорил. Томила наскоро сунул исписанные листки под стол и скинул дверной крюк. В сторожку вошел старичок нищий и с лукавым смехом обратился к нему:
– Не признал?!
– Отец Яков! – воскликнул подьячий, узнав в старике соседа, попа с Болота. – Чего-то ты? Маслена миновала.
– Маслена миновала, а я и ряжусь, – с усмешкой сказал старик. – Владыки страшусь – в одночасье в подвал засадит, коли проведает, а дело к тебе безотменное: завтра царские именины, голубчик, – сказал ряженый поп, приблизясь.
– Мне что?! Ко двору на пирог не звали! – усмехнулся Томила.
– А ты слушай: земские старосты Подрез да Менщиков после обедни пойдут ко владыке, станут его просить отслужить молебен о здравии царевом на площади.
– Что ж, в церкви крыша худая аль места мало?
– Чают весь город собрать к молебну, да хочет владыка усовестить горожан, чтоб повинное челобитье в Москву бы послали да тебя с Гаврилой схватили…
– Кто ж его станет слушать? – сказал Томила, уверенный в том, что разговор о повинной в городе не найдет поддержки.
– Стрельцы приказа Чалеева станут – сговорено… Большие посадские станут, а там и пойдет… Да ты слушай – за тем ведь ночью к тебе прилез: попов будет много, попы станут в одно с владыкой. Он ныне двоих попов засадил за то, что стояли у караула с посадскими для береженья немца… при моих глазах их в подвал потащили…
Поп придвинулся к самому уху Томилы и зашептал:
– Владыка стрельцов скоро ждет с Новагорода от воеводы. Митрополита просил с увещаньем приехать, и тот-де тоже к нам едет…
Томила растерялся. Заговор Макария с земскими старостами был неожиданным. Что можно сделать за ночь? Бежать на площадь сейчас же, ударить сполох? Напугаешь ночью народ – может статься и хуже: устрашатся прихода иногородних стрельцов и отступятся сами…
Только что из-под пера Томилы лились слова уверенности в победе: «Чаю, встают уже города. Сердцу бы крылья – птахой летел бы по городам зрети восстание их на неправды бояр. Может, в самый сей час и ударил медью сполох в Твери да Калуге, а может, огнем горят в Москве боярские дома в эту ночь…» И вдруг, вместо восстаний по городам, приходилось ждать нападения на себя…
– Чего ж теперь делать? – в растерянности вслух произнес Томила.
– Томила Иваныч, – раздался шепот с полатей, где спал Иванка, – хошь, я побегу к стрельцам новых приказов да их всех на владыку взбулгачу?!
– Не дерзнут на владыку, – ответил поп. – Божьим слугой его почитают. Тебе кто поверит, младеня?..
В ставень ударили с улицы тревожно и громко. Ряженый поп с неожиданной живостью выскочил за дверь во двор. Томила скользнул за печь.
– Кого надо? – спросил через ставень Иванка.
– Томилу Слепого, – откликнулся голос снаружи.
