– Проезжай! Проезжай дале в город, не стой тут помехой! – кричали на них воротники и стража.
Гаврила, глядя на дорогу, обернулся к Козе.
– Прохор, чего-то творится, гляди-ко: стрельцы-то наши назад прискакали!..
– Какие стрельцы?
Коза взглянул в направлении взгляда хлебника.
– Вот дети собачьи!.. Обительски стены покинули, да и сюды! – подтвердил он.
– Сенька Вдовкин! – крикнул Коза, приставив ладони трубою ко рту.
Молодой стрелец, въехавший в ворота на крестьянской телеге, услышал зов и направился на стену.
– Ты что же убег? Ты ведь в Любятинской обители был?
– Там сидели. А как осадные пушки стали палить, и мы побегли… Глянь – все бегут. Сказывают мужики, валит сила боярская с тысяч пятнадцать, куды ж нам полсотней сидеть?! Со всеми и смерть красна – сюды прибегли…
– А где ваши начальные люди?
– Тоже сюды поскакали с другими. Куды ж им деваться! Как монахи стали стращать…
– Продали, бешены псы! – вскрикнул хлебник.
– Беги, веди сюда живо обоих – Сумороцкого и Соснина, – приказал Коза.
Из города к воротам прискакал стрелец, который привез из дома Собакина заморскую зрительную трубу. Отдав ее в башню, он громко рассказывал, как мать воеводы не хотела ее давать. Кругом смеялись, когда стрелец, выпятив брюхо, представил тучную воеводшу…
В трубу тоже не обнаружили никого на подступах к городу. Впрочем, и не могли обнаружить, потому что дорогу скрывал лес.
Народ уже начал томиться нетерпением в ожидании под стенами. Посадские и стрельцы, чтобы скрыть тревогу и облегчить томление, молодецки зубоскалили о том, что войско завязло где-нибудь в болоте или зацепилось в лесах за пень…
Как вдруг со стены закричал Прохор Коза, глядевший в трубу.
– Вершник скачет! Гонец на коне!
– Прытко скачет!.. Со Гдовской дороги! – подхватили другие, стоявшие на стене, успевшие разглядеть конника.
– Шапку снял, машет…
– Грамоту вынял, грамотой машет… – сообщали наперебой со стены.
Под стеною, как и на стенах, вдруг все ожило говором, все загомонили, заспорили, обсуждая загодя, что это там за всадник: одни догадывались, что это, должно быть, еще посланец Хованского или вестник от самого государя, который узнал о воеводских неправдах и шлет свою милость; иные гадали, что, может быть, это гонец из Новгорода, который опять восстал, как только ушел Хованский с войсками; и, наконец, даже говорили, что это нарочный с вестями о том, что Хованский идет не на Псков, а на шведов, потому что царь решил не давать им ни хлеба, ни перебежчиков… Галдя, все что-то объясняли друг другу. Пятидесятник крикнул отворить ворота. Заскрипели засовы, и всадник влетел в город. Толпа окружила его.
Запыленный, покрытый потом гонец снял шапку и красной ширинкой отер пот со лба и шеи. Он дружелюбно и радостно улыбнулся окружавшим его горожанам.
– Чаял, что не поспею да попаду во полон к боярам, – сказал он. – Где тут земски старосты?
– Тут староста, я, – отозвался Гаврила.
– Гдовской земской избы выборные, и все посадские, и стрельцы, и пушкари, и весь народ велели сказать, что всем городом Гдовом с вами стоим заодно, – гаркнул гонец и подал грамоту.
Пока Гаврила читал, толпа, громко крича, передавала слова гонца тем, кто стоял дальше и не слыхал.
– Читай громко! Читай, чтобы всем ведомо! – закричали Гавриле из толпы.
– Чего читать, братцы, сам вестник молвил. Город Гдов, младший брат наш, повстал с нами. Один город бояре смирят, а десять снова подымутся! Ныне нам ведомы три города с нами. А сколь неведомы, братцы! – крикнул Томила.
Народ загудел с одушевлением и радостью.
– Братцы, вся Русь повстанет в земское ополчение против боярской неволи!
В воздух летели шапки.
Оглядывая в трубу окрестности города, хлебник меж тем увидал со стены, что от Снетогорского монастыря по Гдовской дороге движется немалый отряд стрельцов.
– Прохор, братец, гляди-ка, гляди! – с дрожью в голосе сказал он, сунув Козе трубу. – Гляди вон туды, на Гдовску дорогу. Гляди! Продают! Ведь Тюльнев с Сорокаалтыновым на тележке едут, а дальше за ними все стрельцы бегут в город. Покинули монастырь… Едем туды, да скорей поворотим назад их, изменщиков, в Снетогорье…
Прохор взглянул в трубу, растерянно отдал ее обратно хлебнику. Хлебник сунул ее в руки Томиле и начал вместе с Козой спускаться, как вдруг закричали со стен и с башни:
– Войско! Войско идет!
Народ бросился с неистовой стремительностью карабкаться на стены. Через несколько мгновений новые призывы сполоха с городских колоколен, откуда тоже глядели во все глаза на дорогу, слились с грозным грохотом вестовых пушек.
Гаврила и Коза возвратились на стену.
Из лесу в кустарников выходили войска, сверкая шлемами, поблескивая под солнцем кольчугами, копьями и стволами пищалей… Рядами выезжали одномастные – то вороные, то серые, то буланые – дворянские кони, на пиках колыхались по ветру пестрые флажки и знамена, и тучей вздымалась дальше по дороге желто-красная пыль из-под стройных тяжелых рядов пеших стрельцов, из-под грузных пушек, везомых лохматыми сильными лошадьми, запряженными цугом в каждую пушку.
