Иванка возвратился в кузню к Мошницыну. В городе нарастало небывалое. Город готовился к обороне, и в кузницах начали ковать воинскую сбрую. Кузнецы порубежного Пскова всегда хранили предания о том, как их искусство во времена осады служило святому делу обороны. В этом была их гордость, их ремесленная честь. И когда Михайле Мошницыну в Земской избе сказали, что на кузню его возлагается изготовлять наконечники копий и сабли, он не посмел возразить.
После работы в кузне Иванка с Якуней, не заходя домой, направились в город.
На берегу Великой толпа посадских в пестрых тулупах, кафтанах и шубах строилась ратным строем с пищалями, рогатинами и бердышами. Стрелецкий десятник кричал им слова приказов. Это были «новоприборные» из посадского люда.
Гаврила Демидов по совету с Козой указал обучать их наскоро ратному делу, чтобы быть готовыми и встать на защиту города, когда приспеет пора.
Иванка и Якуня были возбуждены, громко смеялись, с озорством толкали друг друга и задевали прохожих, грозясь посадским девчонкам обнять их черными от копоти, угля и железа руками. Девчонки с хохотом разбегались, кидались снежками, взрослые люди ворчали на озорных юнцов…
У Всегородней избы оба парня, остепенившись, умылись снегом, поправили шапки и опояски и, отряхнув снег, налипший к ногам, взошли на крыльцо.
— В стрельцы? — приветливо воскликнул Захар, увидев друзей, и снова склонился к работе, выписывая ярлык для пожилого кожевника, пришедшего записаться вместе с двоими юными сыновьями.
— Ну, давай: «Яков Михайлов, сын кузнеца Мошницына, от роду лет — осьмнадцать…» — смеясь, произнес Захарка и взялся за чистый ярлык. — Саблю, чай, хочешь привесить? — весело спросил он.
— Чего ж не привесить?! Ты ведь привесил! — сказал Якуня.
— Тебе к лицу будет с саблей — лицом румян, пригож, как девица! — насмешливо поддержал Захарка.
«Посадский», — вписал он.
Якуня зарделся и стал еще больше обычного похож на Аленку.
— В конные, что ли, писать? — подмигнул Захарка и, не дождавшись ответа, в углу ярлыка поставил большое «С», что означало «стремянный». — Держи, стрелец, — сказал он, протянув ярлык.
— Ты тоже в стрельцы? — спросил он Иванку.
Захар пододвинул поближе чистый листок и писал, бормоча: «Иван Истомин, сын звонарев, от роду лет…» Вдруг он остановился.
— Постой-ка, Ваня. Ты ведь не вольный… Ты ж из владычных людей.
— Врешь! Макарка хотел в холопы меня, а я не холоп. Я — гулящий! Кой я владычный, коль в кузне посадской тружусь?
— Верно, — в задумчивости сказал Захар. — Ну, погоди. Смотри, ярлыков бы никто не касался. Я — мигом.
Захарка вышел в соседнюю горницу. Иванка ждал.
Вошел Захар с недописанным ярлыком.
— Нельзя, Иван, — сказал он. — Я дворянина спрошал, писать ли холопов и трудников монастырских, — он не велит.
— Ты б воеводу бежал спрошать! — вспыхнул Иванка. — Мне что дворянин! Мне старосты земски указ, не дворяне!..
— Ну-ну, не ори, не ори! Не в конюшне! Тот дворянин от старост посажен к прибору стрельцов да по ратным делам. Молвил «нельзя» — и нельзя! Эк все холопы сбегут во стрельцы. Кто же работать в холопстве станет?!
— Где старосты земски? — со злостью воскликнул Иванка.
— Нету во Всегородней. Утре придешь — и будут! — сказал Захар.
Он разорвал ярлык, на котором начал писать Иванку, и обратился к вошедшему парню.
— В стрельцы? — как обычно, спросил он.
Якуня ждал у крыльца.
— Пошли за ружьем! — весело крикнул он, махнув своим ярлыком.
— Иди к чертям! — оборвал Иванка, и, сорвав на Якуне обиду, с болью в горле он, не оглядываясь, бросился прочь от Земской избы.
На другой день Иванка, оставив работу в кузне, явился в Земскую избу к Гавриле.
— Дядя Гавря, вели Захарке меня приписать в стрельцы.
— Ишь, возрос воевода! — усмехнулся Гаврила. — Чего же тебя не писать! Под носом, глянь-ка, темнеет чего — не сажа! Пишись, пишись!..
— Он не пишет, — мрачно сказал Иванка.
— Пошто?
— Дворянин не велит какой-то. Сказывает — ты, мол, холоп и нельзя во стрельцы!
— Ишь ты, дело какое!.. Какой дворянин сказал?
— А я знаю?!
— Захар! — громко окликнул Гаврила.
Захарка вбежал.
— Пошто не пишешь Ивана в стрельцы? Кто не велит?
— Иван Чиркин. Ты сам наказал его слушать, а он не велит холопов писать… Посадских — писать, а холопов не мочно.
— Да я, Гаврила Левонтьич, ведь я не холоп. Макарий корыстью хотел меня ставить в трудники, а записи нет на меня. Я гулящий… Какой я холоп!.. — с обидой и горечью заторопился Иванка.
— Постой, воевода, постой, не спеши, — остановил его хлебник. — Ты, слышь-ка, иди да работай, а завтра во всем разберемся. Чай, хочешь не ты один!..
— Были еще у тебя холопы? — спросил Гаврила Захарку.
— С десятка два было, а станем писать — прознают и побегут отовсюду, — ответил Захарка.
— Ступай, Иван, разберемся. Завтра скажу, не горюй! — утешал Гаврила.
Но Иванку не успокоил его степенный и ласковый голос. Он уже не пошел в кузню, а возвратился домой.
Взглянув на него, бабка сердцем почуяла над любимцем невзгоду.
— Что стряслось, голубочек? — спросила она. — Что ты черен, как туча?
— То и черен — где б жернова взять, не знаю…
— К чему тебе жернов?
