— Тс-с! — остановил в свою очередь Романов, хотя Черкасский сказал эти слова почти беззвучно. — Пошто мне ехать туда? — спросил он, еще понизив голос.
— Народ тебе верит. Ты для народа не чуж-чуженин, ты как… — Черкасский поискал слова и улыбнулся, — …как дедушка… Ты придешь без ратных людей, тебе ворота отворят, в город пустят, обрадуются тебе…
— А дальше чего? — осторожно спросил Никита Иванович.
— Дальше? Грамоты станешь писать по городам…
— А дальше чего? — тем же тоном спросил Романов.
— Чего дальше!.. — красноречиво развел руками Черкасский…
— Тс-с! — зашипел Романов. — Чего говоришь?! Голова тебе не мила!
Романов встал с места, взволнованно прошелся по палате и, словно случайно, выглянул за дверь, в соседний покой. Там никого не было. Он покраснел. На высоком старческом лбу надулись синие жилы, глаза налились кровью. Ему стало жарко. Боярин скинул ферязь и остался в шелковой рубахе по колена длиной. Он распахнул окно в сад, и в затхлый покой палаты ворвался весенний ветер и заиграл в седине бороды и в складках желтоватого шелка сорочки.
Романов вернулся к шахматам, но не мог играть. У него кружилась голова… Ему было уже шестьдесят лет, но он чувствовал себя совсем молодым: он скакал в седле, как молодой, пил вино, как молодой, с молодым пылом он ненавидел Морозова и Милославского и, как молодой, любил свою дворовую девушку, румяную, пышную Дашу… В юности ему не дали власти. Тогда многие говорили о том, что бояре боятся его ума и силы и посадили на трон неразумного отрока, чтобы самим управлять государством. Никита Иванович стал тогда добиваться народной любви: он принимал беглецов, раздавал деньги, дарил дома, платил чужие долги, заступался за осужденных… Но когда москвичи его полюбили, он обленился, отяжелел, и с него хватало той власти, какая была у него в руках. Но нынче с ним что-то стряслось еще, что взбаламутило ум и чувства: он захотел власти, захотел царства, которого не дали ему в юности…
Честолюбивый Черкасский снова его встревожил.
— Никита Иваныч, ты слово скажи, одно слово — и все стрельцы в Москве встанут. Ты слово скажи — казаки встанут, слово скажи — Казань, Астрахань… — нашептывал князь Яков, передвигая зеленые каменные фигуры с пятна на пятно…
Романов не отвечал.
Смеркалось.
В дальнем покое где-то хлопнула дверь, заскрипели половицы и послышались старческие шаги дворецкого.
— Боярин, дозволь сказать, — поклонился старик.
Никита Иванович кивнул. Старик подошел поближе и таинственно произнес:
— Гонец к тебе прискакал… с грамотой… — дворецкий осекся.
— От кого? — Романов вдруг вспыхнул: гонец не предвещал добра.
Грамота могла быть только от царя. Царь любил обличать в письмах того, с кем бывал в ссоре.
— Не смею сказать от кого, боярин, — ответил дворецкий.
Романов удивленно взглянул на старика.
— Чего не смеешь сказать? От дьявола, что ли, гонец?!
— Что ты, боярин, Христос с тобой! — пробормотал дворецкий, крестясь.
— От кого же еще?
— Человечий гонец и грамота человечья, — сказал дворецкий.
— Давай хоть грамоту, что ты морочишь! — воскликнул Никита Иванович.
— Сказывает гонец — тебе одному в свои руки даст.
Никита Иванович рассердился:
— Чего ты, старик, разумничаешъ без меры? Князя Якова, что ли, страшишься? Так не страшись, сказывай, как бы я один в доме…
Дворецкий сделал шаг вперед и набрал воздуха, но вдруг выпустил его, словно кузнечный мех, и бессильно сказал:
— Не могу, не смею, боярин Никита Иваныч, хоть на куски режь!.. Никого не страшусь, а сам по себе молвить не смею.
Романов изловчился и крепко схватил старика за бороду.
— Сказывай! — прошипел он.
Князь Яков обдумывал шахматный ход и не поднимал от доски взгляда во все время.
— Города Пскова всяких людей гонец, — прошептал старик одними губами, без звука.
Боярин выпустил его бороду и опустился без сил назад на скамью, весь покрывшись холодным потом.
— Свечи зажег бы, — переведя дух, сказал он. — Вишь, свечеряло — игры не видать…
Рыжебородый казак Мокей осторожно, стараясь ничего не задеть, боком протиснулся в дверь, у порога упал на колени и поклонился в землю.
— Смилуйся, боярин Никита Иваныч! Молим тебя, смилуйся! — Он поднял лицо и снова ударил лбом об пол.
— Встань, — произнес боярин Никита.
— Не встану, боярин. Смилуйся, государь, возьми сиротинок псковских челобитье!
— Встань, говорю! — властно сказал боярин.
Казак поднялся с пола, но не встал с колен.
— Смилуйся, боярин, пожалей сирот, возьми челобитье, — опять повторил Мокей, протягивая свернутый столбец.
Узнав о прибытии гонца, боярин Черкасский оставил Романова. Он даже сделал вид, что не слышал сказанного дворецким.
Казак Мокей стоял на коленях, протянув запечатанный столбец, а боярин Романов думал. Ему было страшно взять в руки эту бумагу. Взять ее в руки — значило двинуть первую пешку… Два часа назад Никита Иванович не задумался бы об этом, но размышление наедине с собою самим охладило его пыл. После того как ушел князь Яков, Романов начал бояться даже его.
