— Проезжай! Проезжай дале в город, не стой тут помехой! — кричали на них воротники и стража.
Гаврила, глядя на дорогу, обернулся к Козе.
— Прохор, чего-то творится, гляди-ко: стрельцы-то наши назад прискакали!..
— Какие стрельцы?
Коза взглянул в направлении взгляда хлебника.
— Вот дети собачьи!.. Обительски стены покинули, да и сюды! — подтвердил он.
— Сенька Вдовкин! — крикнул Коза, приставив ладони трубою ко рту.
Молодой стрелец, въехавший в ворота на крестьянской телеге, услышал зов и направился на стену.
— Ты что же убег? Ты ведь в Любятинской обители был?
— Там сидели. А как осадные пушки стали палить, и мы побегли… Глянь — все бегут. Сказывают мужики, валит сила боярская с тысяч пятнадцать, куды ж нам полсотней сидеть?! Со всеми и смерть красна — сюды прибегли…
— А где ваши начальные люди?
— Тоже сюды поскакали с другими. Куды ж им деваться! Как монахи стали стращать…
— Продали, бешены псы! — вскрикнул хлебник.
— Беги, веди сюда живо обоих — Сумороцкого и Соснина, — приказал Коза.
Из города к воротам прискакал стрелец, который привез из дома Собакина заморскую зрительную трубу. Отдав ее в башню, он громко рассказывал, как мать воеводы не хотела ее давать. Кругом смеялись, когда стрелец, выпятив брюхо, представил тучную воеводшу…
В трубу тоже не обнаружили никого на подступах к городу. Впрочем, и не могли обнаружить, потому что дорогу скрывал лес.
Народ уже начал томиться нетерпением в ожидании под стенами. Посадские и стрельцы, чтобы скрыть тревогу и облегчить томление, молодецки зубоскалили о том, что войско завязло где-нибудь в болоте или зацепилось в лесах за пень…
Как вдруг со стены закричал Прохор Коза, глядевший в трубу.
— Вершник скачет! Гонец на коне!
— Прытко скачет!.. Со Гдовской дороги! — подхватили другие, стоявшие на стене, успевшие разглядеть конника.
— Шапку снял, машет…
— Грамоту вынял, грамотой машет… — сообщали наперебой со стены.
Под стеною, как и на стенах, вдруг все ожило говором, все загомонили, заспорили, обсуждая загодя, что это там за всадник: одни догадывались, что это, должно быть, еще посланец Хованского или вестник от самого государя, который узнал о воеводских неправдах и шлет свою милость; иные гадали, что, может быть, это гонец из Новгорода, который опять восстал, как только ушел Хованский с войсками; и, наконец, даже говорили, что это нарочный с вестями о том, что Хованский идет не на Псков, а на шведов, потому что царь решил не давать им ни хлеба, ни перебежчиков… Галдя, все что-то объясняли друг другу. Пятидесятник крикнул отворить ворота. Заскрипели засовы, и всадник влетел в город. Толпа окружила его.
Запыленный, покрытый потом гонец снял шапку и красной ширинкой отер пот со лба и шеи. Он дружелюбно и радостно улыбнулся окружавшим его горожанам.
— Чаял, что не поспею да попаду во полон к боярам, — сказал он. — Где тут земски старосты?
— Тут староста, я, — отозвался Гаврила.
— Гдовской земской избы выборные, и все посадские, и стрельцы, и пушкари, и весь народ велели сказать, что всем городом Гдовом с вами стоим заодно, — гаркнул гонец и подал грамоту.
Пока Гаврила читал, толпа, громко крича, передавала слова гонца тем, кто стоял дальше и не слыхал.
— Читай громко! Читай, чтобы всем ведомо! — закричали Гавриле из толпы.
— Чего читать, братцы, сам вестник молвил. Город Гдов, младший брат наш, повстал с нами. Один город бояре смирят, а десять снова подымутся! Ныне нам ведомы три города с нами. А сколь неведомы, братцы! — крикнул Томила.
Народ загудел с одушевлением и радостью.
— Братцы, вся Русь повстанет в земское ополчение против боярской неволи!
В воздух летели шапки.
Оглядывая в трубу окрестности города, хлебник меж тем увидал со стены, что от Снетогорского монастыря по Гдовской дороге движется немалый отряд стрельцов.
— Прохор, братец, гляди-ка, гляди! — с дрожью в голосе сказал он, сунув Козе трубу. — Гляди вон туды, на Гдовску дорогу. Гляди! Продают! Ведь Тюльнев с Сорокаалтыновым на тележке едут, а дальше за ними все стрельцы бегут в город. Покинули монастырь… Едем туды, да скорей поворотим назад их, изменщиков, в Снетогорье…
Прохор взглянул в трубу, растерянно отдал ее обратно хлебнику. Хлебник сунул ее в руки Томиле и начал вместе с Козой спускаться, как вдруг закричали со стен и с башни:
— Войско! Войско идет!
Народ бросился с неистовой стремительностью карабкаться на стены. Через несколько мгновений новые призывы сполоха с городских колоколен, откуда тоже глядели во все глаза на дорогу, слились с грозным грохотом вестовых пушек.
Гаврила и Коза возвратились на стену.
Из лесу в кустарников выходили войска, сверкая шлемами, поблескивая под солнцем кольчугами, копьями и стволами пищалей… Рядами выезжали одномастные — то вороные, то серые, то буланые — дворянские кони, на пиках колыхались по ветру пестрые флажки и знамена, и тучей вздымалась дальше по дороге желто-красная пыль из-под стройных тяжелых рядов пеших стрельцов, из-под грузных пушек, везомых лохматыми сильными лошадьми, запряженными цугом в каждую пушку.
