«А вставати купно всем городам, чтобы порознь бояре не задавили. А вместе встанем — и силы нет против нас — мы силой бояр задавим. А стояти крепко, до смерти. И страшнее смерти не буде. Да и так от неправды боярской смерть», — прочел думный дьяк.
— Спешит боярин Борис Иваныч! — убежденно сказал он сам себе вслух.
Козловский воевода, окольничий Иван Алферьев, прискакал в стан Хованского, вошел в просторную «гостевую» келью, занятую Хованским. Боярин поцеловался с богоданным племянником.
— С чем бог прислал, сказывай без чинов. Что ново в Москве? — сразу нетерпеливо спросил Хованский.
— Жара в Москве. Мух развелось… По ночам все пожары, боле в Замоскворечье, — дразня боярина, усмехнулся Алферьев.
— И ты, вижу, с жары одурел, али муха вредная укусила, что ум пропал, — раздраженно сказал Хованский.
— Не серчай, боярин. Велика новость: Земский собор царь в Москве собрал.
— Слышал, что созывают. Ты был на Соборе?
— Сподобился чести.
— Чего там?
— Выборных всей земли шлют ко Пскову, лучших людей: епископа Рафаила коломенского — едет, а позади песок сгребают; андроньевского архимандрита Селивестра, черниговского протопопа отца Михаила, посадских, стрельцов, и я тоже с ними, да медлить, вишь, не могу — обогнал.
— Какой же наказ от Собора?
— На приступ тебе, боярин, не лезти, крови не лить, а сговариваться по добру…
— Чего-о-о?.. — покраснев, с налившимися на лбу жилами грозно переспросил Хованский. — Ты жарт[241] мне брось!..
— Кой там жарт! Что ты, право, Иван Никитич! За тем и к тебе прискакал, торопился: был на Соборе. В Москве непокой, по городам, вишь, слухи худые, из Смоленска намедни вести да, слышь, от Литвы… Сказывают, Литва самозванца готовит, — прошептал Алферьев, склонясь к уху Хованского. — Мол, псковичи на рожон не полезут, а тебе бы заставы поставить, дороги отнять, не пускать псковитян по иным городам с вестями, а выборные приедут и сговорят их к добру.
— А коли псковитяне да сами полезут?!
— Патриарх Иосиф да князь Черкасский сказывали Собору: мол, не полезут воры сами на драку, а крови прольем, то и сами полезут и худо будет — прослышат паны, что смута крепка, и придут на подмогу ворам…
Хованский вскочил со скамьи и ходил по келье.
— А коль все же полезут на драку да не схотят уговоров слушать?! — спросил он.
— Знать, надо будет снова в Москву писать к государю, — сказал Алферьев, — а ныне крепок наказ — на приступ не лезти.
— С дороги ты, чаю, устал, тезка. Иди, там монахи найдут тебе келейку. Скажешь, мол, свойственник мне. Утре придешь мне еще расскажешь.
Отпустив Алферьева, боярин вызвал к себе Ордина-Нащекина, бывшего в стане.
— Я сам к тебе шел, боярин, — сказал окольничий, — вести изо Пскова: прибег ко мне верный мой человек, псковский стрелец. Сказывает — шатость между воров. В Земской избе раздоры. Пущий заводчик Гаврилка с иными вздорит. Гаврилка-вор мнит крестьян подымать да поместья жечь. Стрельцов с полета из города выслать мутить мужиков на дворян да дороги у нас отымать… Первушка, боярина Милославского человек, вести шлет, что большие посадские и дворяне к повинному челобитью приписи в Земской избе тайно собирают и там-де заводчикам невдомек искать. А приписей набралось с пятьдесят разных чинов людей. А старого приказу стрельцы и дворяне, коль ты, боярин, на стены полезешь, сильно стоять не станут и на стены пустят…
— Молчал бы лучше уж мне!.. — досадливо оборвал боярин.
Ордин-Нащекин удивленно умолк.
— Чего же я неладно сказал? — спросил он.
— Все ладно… Да на стены не велит лезть Москва. Вишь, перины устрашились загадить, коли мы тут из пушек пальнем… Литовского рубежа страшатся да позапрошлого года в Москве никак не забудут — Траханиотова да Назарья Чистого…
— А коли сами на нас псковитяне полезут? — спросил Афанасий Лаврентьич.
— Сами полезут, то нам не стоять без дела. В три дня гиль задавили бы, а там с мужиками короткое дело, покуда они из деревенек в большой скоп не сошлись, — горячо ответил Ордин-Нащекин. — Не то пойдут, как с Богданом Хмельницким против польской-то шляхты[242]… Экое море, гляди, разбушуется, и в год не уймешь!
— По ухватке видать — Гаврилка и метит в Богданы: города и уезды чает поднять на дворян. Тут такое пойдет, что Болотникова Ивашку припомним. Тогда и в Москве бояре натерпятся страху.
— Им из Москвы далече: на Ивана Великого влезут, глядят — не видать. Стало, мыслят, и нет ничего, дескать, уладим! Ты, мол, боярин, под стены пришел, стой болваном. Попы приедут — уймут!.. — возмущался Хованский. — То холопья боярские, то попы бунтовщиков унимают, а боярин Хованский с целою ратью невесть для чего пришел!.. Срамно мне, Афанасий Лаврентьич! А все ты, все ты меня зазывал! Мол, Гаврилки-Томилки сидеть на коне не могут и саблю, вишь, на смех берут. Ан на деле-то их бояре страшатся. Нам бы их, как клопов на стене, пальцем мять, а к ним Земский собор архиереев в послах посылает… Ты, мол, боярин, им шапку скинь, поклонись! Такой срамотищи во веки веков не бывало…
— Да я, боярин… — начал Ордин-Нащекин.
