Невеста остановилась напротив царя, поклонилась ему. И вдруг стряслось странное, страшное и нежданное: смятенные лица сбились толпой, закричали, засуетились и окружили Фиму. Романов не видел ее, но в груди екнуло.
Лежавшую без чувств на полу Фиму подняли и унесли в покои. Царь смятенно и быстро ушел. Испуганный Всеволожский с воплями кинулся к дочери.
— Фимушка, дочка моя! — кричал он. — Голубка моя!
Фима лежала с распущенными волосами, с расстегнутым воротом и тяжело дышала. Кто-то брызнул в лицо ей воды, и вода блестела на волосах, бровях и ресницах. Она была пригожее, чем всегда. Раф стоял в ногах у ее постели…
Царь прислал справиться о ее здоровье. Фима с улыбкой ответила, что здорова, что все прошло. Но старуха Собакина зашикала, чтобы лежала молча. Царский лекарь, немец, пришел в покой и наклонился к больной. Потом обратился к ее отцу.
— Сколь раз на месяц такой скорбь нападай на твой дошь? — спросил он.
— Николи не бывало еще! — возбужденно воскликнул Раф. — От радости одурела!
— От радость хворый не стать! — возразил лекарь. — Такой хворь есть от натура. Государь велел ведать, сколь раз бываль?
— Сказываю — не бывало!
Лекарь покачал головою и вышел.
Боярин Романов, взволнованный, подошел ко Всеволожскому. Он ухватил незадачливого царского тестя за пуговицу ферязи[99].
— Сказывают, Раф, — прошептал он, — что у твоей дочери с детства падучая.
— Что ты, что ты! Миловал бог! — воскликнул Раф и перекрестился.
— Сказывают — весь город Касимов про то ведает, а ты, мол, укрыл сие от государя, — испытующе глядя в глаза Всеволожского, шептал Никита Иванович.
Раф снова перекрестился.
— Миловал бог. Девка здорова: мед с молоком! А мне что скрывать! Обличием видно, что девка здорова!
— Стольник Собакин — касимовский дворянин? — спросил Никита Иванович.
— Касимовский, — подтвердил Раф. — Он, что ли, брешет, что падучей больна Евфимия?
— Не ведаю. Так спросил, — уклонился Романов.
К ним подошел боярин Морозов.
Всеволожский поглядел на красивое, благородное лицо боярина. Тот опустил глаза и тонкой рукой в перстнях провел по длинной вьющейся бороде…
— Сани у крыльца, — вполголоса печально сказал он Всеволожскому, — садись с дочкой. Государь не велел держать вас.
Лицо Морозова было скорбно, но в голосе его послышалось торжество.
— Чего государь велел? — переспросил Раф, не веря своим ушам.
— Велел тебе в Касимов не мешкав скакать, а там ждать указа, — уже с нескрываемым довольством добавил Морозов.
У Рафа потемнело в глазах от обиды и боли за Фиму.
— Не брешешь, боярин? — с нежданной злостью спросил он.
— Кабы не дочь у тебя убогая, я б тебя за такие слова… Да ладно уж, стольник… ради сиротства ее и скорби тебя бог простит, — с насмешкой сказал Морозов. — Бери калеку свою из дворца. На Руси царица надобна не в падучей. Царскую кровь портить! — Морозов повернулся к Романову. — И ты, Никита Иваныч, тоже сват. Раньше бы думал, кого народит девка такая государю в наследие!..
— Бог видит, боярин! — воскликнул в слезах Всеволожский.
— Идем, Раф, идем, — успокоил друга боярин Никита Романов, но сам он был бел как бумага.
Только одна нянька-татарка помогала Фиме одеваться, и всеми внезапно покинутая девушка тихо плакала от обиды.
«Хозяин всего Пскова», как теперь называл себя торговый гость Федор Емельянов, сидел один над списком товаров, проданных в прошлом году иноземцам…
В доме Федора все уже спали, кроме него самого. Псковитяне про Федора говорили, что богатство отняло у него и сон и покой. «Люди спят, а он бродит, как Каин[100], добро стережет!», «Федору и в могиле покою не будет: полежит, полежит, да вскочит добро глядеть — все ли цело!» — толковала псковская беднота, не умея понять, что не скупость, а неустанность крови и мыслей лишала его покоя. Достаточно было у него сторожей, чтобы караулить добро ночами, тяжелы были засовы и крепки замки, но беспокойная мысль о расширении своей власти на новые и новые стороны жизни, мечты о проникновении в новые, более дальние земли отнимали покой.
Емельянов не спал иногда до рассвета, размышляя о том, какие пути приведут его к первенству в торге по всему Московскому государству. Огромное честолюбие после давнего разговора с дворянином Ординым-Нащекиным засело в его душе, не то честолюбие, какое было у многих больших купцов, готовых отдать богатство за боярское звание: Федор не поменял бы купеческой участи на саженную бобровую шапку[101], и на право сидеть перед лицом государя…
— Боярская спесь от царского величества, а купецкая честь от разумия! — рассуждал он.
Он был уверен, что бог не обидел его умом, и за все свои неудачи, какие случались в жизни, он никогда не роптал на бога и корил лишь себя, что не сумел распорядиться, как велел бог, когда дал ему в придачу к богатству добрую торговую голову.
Из молодого горячего богача он превратился в большого и рассудительного купца, который стремился вырасти в первого торгового гостя государства, а пока сумел в самом деле стать полным хозяином торгового Пскова…
