Она снова разрыдалась, горестно повесив голову. Оно, поморгав, отвёл взгляд. Тасака же, наоборот, ещё больше ожесточился, считая, что мелодрама заходит слишком далеко. «Не может такая женщина испытывать настоящую любовь!» — говорил себе он. Она небось и сына своего не любила. И все эти слёзы — сплошное притворство…
В конце концов Тасака и Оно решили вернуться в управление, прихватив с собой «предсмертную записку».
На улице по-прежнему шёл мелкий снег.
— Вот ведь погодка! — передёрнул плечами Оно, взглянув на небо.
Легонько постучав по внутреннему карману, где лежала «предсмертная записка» мальчика, он заметил:
— Насчёт этой записки… Что-то здесь не так: шестилетний мальчик пишет предсмертную записку и кончает жизнь самоубийством… Ты как полагаешь?
— Конечно, никакое это не самоубийство, — решительно отрубил Тасака.
Именно к такому выводу он пришёл в процессе общения с госпожой Кёко Игараси.
— Значит, ты тоже так думаешь? — довольно улыбнулся Оно. — Мне кажется, смерть произошла в результате несчастного случая.
— Нет! — сказал Тасака, вперившись в вечернее небо, усеянное падающими снежинками, будто хотел выплеснуть всё наболевшее на сердце. — Это убийство. Она убила мальчика.
— Убийство? — широко открыл глаза Оно.
Видимо, предположение Тасаки не вязалось с его собственным заключением.
— Почему ты так думаешь?
— Такая женщина может хладнокровно убить собственного ребёнка, — ответил Тасака. Он и сам понимал, что такое суждение слишком резко и скоропалительно, но по-другому сформулировать не мог. Ведь не мог же он объяснить Оно, что тут тянутся нити и к его прошлому. Впрочем, по выражению лица Оно было видно, что он кое о чём догадывается.
— Ты прямо рубишь сплеча, — возразил Оно. — Мне казалось, что ты не так уж хорошо знаком с женщинами подобных профессий вроде этой актрисы.
— Ну, пусть не знаком. Вот я и хочу до конца понять, что у этой женщины на уме.
— Но с чего ты взял? — с неожиданной настойчивостью продолжал спрашивать обычно такой мягкий и деликатный Оно.
Слишком уж неожиданным было для него безапелляционное заключение Тасаки.
— Конкретную причину назвать не могу. Но она и есть убийца. Эта женщина убила своего шестилетнего ребёнка, — уверенно повторил Тасака.
Выслушав доклад, комиссар посмотрел на Оно и Тасаку с недоумением.
— Ваши мнения противоречат друг другу, — резюмировал он, откидываясь в кресле.
Под тяжестью восьмидесятикилограммовой туши начальника управления деревянное кресло жалобно заскрипело.
— Ну, послушаем сначала тебя, Оно.
— Как ни верти, а это всё же типичная смерть в результате несчастного случая, — сказал Оно и поднял глаза на Тасаку, словно ожидая, какая будет реакция.
Но Тасака смотрел куда-то в окно. Оно снова перевёл взгляд на комиссара.
— Я полагаю, малыш забыл предупреждение мамы и съел отравленную клёцку. С детьми такое часто бывает. Вот, например, несколько дней назад в районе Синагава мать тоже предупреждала пятилетнюю дочку, а та не послушалась, съела такую же отравленную клёцку и умерла. Об это, кажется, и в газете писали.
— Знаю эту заметку, читал, — кивнул комиссар, прикуривая сигарету. В его большущей лапе сигарета смотрелась тонюсенькой палочкой.
— Но если это несчастный случай, то что означает предсмертная записка мальчика? — продолжал комиссар, постукивая кончиками пальцев по альбомному листу, лежавшему на столе.
Оно ещё раз взглянул на самолётик, нарисованный цветным карандашом.
— Я много думал над этим, но полагаю, что это всё же не предсмертная записка.
— Тем не менее здесь ясно написано: «Я отправляюсь к папе».
— Да, действительно, выглядит как предсмертная записка. Но мне кажется, что это, скорее, подпись к рисунку. Если присмотреться к рисунку, видно, что в кабине самолёта сидят двое. Вероятно, имеется в виду «папа и я». Значит, «я отправляюсь к папе» может и означать «хочу вместе с папой полететь на самолёте». В шестилетнем возрасте дети слабо отличают мечту от реальности. А поэтому и в желании ребёнка полететь на самолёте с умершим папой ничего особенно странного нет.
— Так, по-твоему, мать, то есть Кёко Игараси, ошиблась?
— Так мне кажется. Любая мать, придя с работы и обнаружив своего ребёнка мёртвым, наверное, упала бы без чувств. Тем более, что сегодня день рожденья её сына. Даже если ей и показалось, что это предсмертная записка, так ведь она находилась в состоянии страшного стресса, в панике.
— Ну, а ты что думаешь по этому поводу? — перевёл комиссар взгляд на Тасаку.
Кресло снова скрипнуло. Оно тоже посмотрел на напарника.
— К сожалению, я не могу согласиться с мнением Оно, — сказал Тасака, глядя комиссару прямо в глаза. — По моим наблюдениям, эта дама отнюдь не находилась в состоянии стресса и паники, она вообще, можно сказать, не выказывала признаков смятения.
Наоборот, спокойно играла роль несчастной матери, потерявшей ребёнка. Чтобы скрыть факт убийства…
— Так тебе всё это показалось спектаклем? — с удивлением посмотрел на него Оно.
— Вот именно! — уверенно ответил Тасака. — А ты думал, это она по-настоящему слёзы льёт?
— Слёзы были настоящие.
— Не такая она слезливая натура.
