Плохо было старику. Я был на берегу, когда в первый раз новый капитан повел в море бот, которым прежде командовал Фома Тимофеевич. Коновалов пришел его провожать. И председатель пришел, и многие рыбаки пришли, и Марья Степановна, жена Коновалова, и многие ещё рыбацкие жены.
Фома Тимофеевич крепился, держался спокойно, деловито, будто все было как полагается. Новый капитан, молодой парень Егоров, очень стеснялся, чувствуя, что обижает старика, говорил с ним почтительно, и вся команда с уважением глядела на Коновалова. Капитаны – прежний и новый – ещё раз обошли бот. Фома Тимофеевич ещё раз рассказал, что немного таль заедает, надо бы починить, что лебедка держится, но к осени надо подремонтировать, что он месяц назад договаривался насчет новой сети, так надо бы поднажать на правление.
Потом говорить было уже больше не о чем. Надо было идти в море.
И вот капитаны – бывший и новый – пожали друг другу руки, потом подошел проститься моторист, потом один за другим матросы, а потом Коновалов сошел на пристань и стоял, пока бот разворачивался, и долго смотрел, как он уходит в море, как становится все меньше и меньше, как, наконец, скрывается за горизонтом.
И все пришедшие почтить бывшего капитана и проводить в первый рейс нового, старались не смотреть на Коновалова – мало ли, слеза сбежит у старика, так чтобы не видеть, – и долго смотрели вслед уходящему боту. И у Марьи Степановны морщилось лицо и текли слезы, и многие рыбацкие жены плакали. А потом, когда бот уже превратился в еле видную черную точку, председатель колхоза подошел к Фоме Тимофеевичу, взял его под руку, и они пошли с пристани, и за ними пошли все провожавшие, и только Фома остался на пристани, продолжая смотреть в исчезающую на горизонте черную точку.
Тогда я подошел к Фоме.
– Пошли, что ли, – сказал я, как будто ничего не случилось. – Ты хотел конструктор мой посмотреть, так возьми его совсем, и не на обмен, а так Фома повернулся ко мне, и я даже испугался, увидев его лицо. Такое оно было злое.
– Нужен мне твой конструктор! – сказал он. – Мама-то твоя все думает?
Я растерялся и сказал:
– Думает.
– Ну вот, когда она чего придумает, тогда придешь и скажешь. – Фома повернулся и пошел с пристани. Я стоял, глядя ему вслед.
– Фома, – крикнул я наконец, – что ты!
Он повернулся и зло посмотрел на меня.
– И всё, – сказал он и пошел, больше не оборачиваясь.
Тут на пристань ворвалась Валька. Она где-то играла с девчонками и, как всегда, выбрала подходящий момент для того, чтобы появиться.
– Фома, Даня, – радостно кричала она, – давайте пойдём камни искать или на гору влезем!
Она кинулась было к Фоме, но он так на неё посмотрел, что даже она опешила.
– Что это с ним, Даня? – спросила она.
Но тут я её как следует отчитал. Я объяснил ей, что она глупая и вздорная девчонка, вечно лезущая в мужские дела, что она всем надоела, что лучше бы она играла в куклы или прыгала через скакалку, чем соваться куда не следует. Словом, я ей столько наговорил, что она даже расплакалась. Тогда я махнул рукой и пошел, и она тащилась за мной, всхлипывая и вытирая слезы. Потом мне стало её, конечно, жалко, хотя я был зол до невозможности, не на неё зол, а вообще, а когда мне уж стало её жалко, так пришлось мне её утешать и уговаривать, и даже дошло до того, что я с отвращением играл с ней в пятнашки, как будто мне семь лет или я девчонка.
Дня два я бродил вокруг коноваловского дома. Фома Тимофеевич все больше сидел у открытого окна, покуривал трубочку и смотрел на море. Фома очень редко показывался из дому. Если была возможность, он делал вид, что не видит меня. А если уж я прямо попадался ему на глаза, он небрежно мне кивал и шел дальше, как будто мы были с ним еле знакомы.
Я очень скучал без Фомы. Пробовал играть с другими ребятами, но как-то с Фомой мы сразу сошлись, а с другими это не получалось. Я даже, к большой радости мамы, начал читать книжки. Но то ли мне не читалось, то ли книжки попадались неинтересные, – я начал с тоскою думать, что жизнь здесь, в становище, совсем уж не так хороша, как мне раньше казалось, и что хорошо было бы попасть обратно в Воронеж. Мне казалось, что я тосковал очень долго, но, когда я потом подсчитал, оказалось, что от проводов на пристани прошла только неделя до того дня, когда совершенно растерянная Глафира принесла в больницу телеграмму из Мурманска, Текст телеграммы был такой: «Предлагаем списанный вами бот сорок девять переоборудовать под плавучую книжную лавку тчк Лавке продавать книги ближайших становищах тчк Заведовать лавкой Глафире Жуковой тчк Начальник облкниготорга Семенов».
Ох, как расстроена была Глафира!
– Да ведь я и смотреть-то на море боюсь! – говорила она. – Уж выбрала себе специальность, кажется, к морю и подходить не надо, а поди ж ты, ужас какой!
Все её успокаивали.
– Ну какое же это море? – говорили ей. – Это же даже не судно. Это же просто плавучая лавочка. Вдоль берега трюхает, и все. Чуть ветерок или тучка в небе показалась, в ближайшую бухту укроетесь. Чего ж тут бояться?
