Ненецкий разговорный язык изобилует гортанными звуками: часто слова в произношении как бы плывут на одном дыхании и имеют странные, придыхательные ударения — как вздохи. Почти всегда ненцы так же характерно, по-своему, выговаривают и русские слова.
Но здесь что-то уж очень много придыханий — почти поет.
Оборачиваюсь.
Человек редко — во всяком случае не очень часто — бывает образом.
Таули всегда был образом.
Он переставал им быть, только когда сильно напивался.
Совершенно ровного цвета, без обычного для северян румянца — только тяжелые веки слегка покраснели от ветра и низкого солнца, — его лицо похоже на скульптуру, сделанную из темного песчаника, выветренную и обобщенную временем…
Ведет он себя так, что мы чувствуем себя как-то «не по себе».
В нем нет заносчивости, он даже явно стесняется нас, и все-таки нам в его присутствии как-то не по себе.
Он одного с нами возраста, окончил только островную школу — четыре класса. В общении с ним я не чувствую разницы в образовании, несмотря на то, что мне часто приходится объяснять ему какое-то понятие или значение отдельного слова: просто слова эти и понятия — из другой жизни. Он тоже многое объясняет нам.
Желтая суконная полоса на его шапке выглядит парчой, драгоценным металлом сверкают и медная цепочка, на которой висит нож, и медные полосы простого и крупного орнамента ножен.
Мы едем в чум к Таули.
Почему-то так случается, что каждая наша поездка в тундру чем-нибудь замечательна. А может, в тундре каждая поездка — это не так-то просто?..
Не успеваем миновать мутно-серую холодную равнину за поселком — замерзшее болото, — как начинается пурга.
Дышать трудно — ветер усиливается. Снег забивается во все щели и швы одежды. Мы на опыте убеждаемся, что ненцы не напрасно защищают швы сукном или пучками оленьей шерсти. Ветер проникает всюду. Ведь известно: чем меньше щелка, тем резче дует. Ничего не видно. Впереди идет упряжка Идё, брата Таули; они часто перекликаются, чтобы не потеряться.
Едем, едем все в ту же плоскую вертикальную смесь ночи и снега; неожиданно (успеваешь только заметить, что вдруг исчезли олени твоей упряжки) санки куда-то летят, догоняя увязших в снегу оленей, переворачиваются, перекатываются через них; все путается. Придя в себя, разбираем упряжь, растаскиваем санки и ощупываем в темноте оленьи ноги, нет ли переломов. Таули считает всех нас — все на месте.
Жарко. Стоим, отдыхая, кружком, укрывшись от ветра. Плечом к плечу, касаясь головами. Так повторяется много раз.
Два чума — Таули и Уэско — стоят вместе: их стада сейчас слиты.
Ветер пахнет дымом. Таули приглашает в чум.
Сын Уэско, откинув шкуру, заглядывает в чум, здоровается. Идем к чуму Уэско здороваться.
Хорошо, что нас двое — Володя пьет чай в чуме Уэско, я живу в чуме Таули.
У Таули четыре брата и две сестры. Сейчас в чуме живут его мать и два брата.
В зимнем чуме шкуры лежат на досках, специально выпиленные доски лежат на снегу. Между ними полоса снега. Когда снег загрязнится, приносят и утаптывают чистый. В центре этой снежной полосы костер.
Обычно по одну сторону костра живут старики, по другую — молодые. Едят отдельно — с каждой стороны ставят низенький столик.
По одну сторону от костра живут мать Таули и его старший брат — очевидно, он уступил место с другой стороны костра мне.
По другую — мы. Мы — это Таули, Иде и я.
Мы живем в самом центре круга под куполом темноты и звезд, ходим по земле, сидим и лежим на земле, мы ощущаем землю, на которой живем.
В этом чуме кормит и сохраняет огонь мать Таули. Высокая худощавая старуха с темным лицом, таким темным, что мне никак не разглядеть его черт: она ходит согнувшись — от дыма костров и постоянного выделывания шкур.
Каждый день ездим «имать» оленей.
Вместо дня чуть-чуть сереют сумерки. Едем белой тундрой за белые сопки. Я чаще всего сижу на санках позади Таули, прячась за его спиной от твердых и острых кусков смерзшегося снега, летящих из-под оленьих копыт.
«Имают» долго на большой круглой сопке. Собаки не дают оленям разбегаться.
Таули догоняет оленя и ловко бросает свистящий тынзей, связывает и догоняет следующего, во всей его фигуре чувствуются сила, ловкость и что он сам ощущает свою силу и ловкость и радуется им. Реакция у него мгновенная. Часто взрослый олень волочит его за собой, смерзшийся снег режет в кровь руки и лицо, но оно не меняет выражения.
Меняются только глаза — следящие за оленем, измеряющие расстояние, зоркие, точные глаза, прикрытые тяжелыми веками от ветра и колючего снега:
Рисуем чаще всего углем и пастелью.
Я пытаюсь писать гуашью — для этого нужно иметь банку кипятку и писать очень быстро.
Мать Таули сидит в углу на шкуре, шьет, но я чувствую, как она все время следит за мной.
Я не успеваю кончить писать, только подхожу к концу — не знаю, как она об этом догадывается, — она берет чайник, в котором остатки чая еще не замерзли, немного сухого мха и, поливая из чайника пятна краски на досках пола, трет их мхом.
Воды мало, и я всегда удивляюсь точности, с какой старуха попадает струйкой из чайника в пятнышко краски.
