— Итак, ты знал, — говорит директор. — Ты знал, что открываешь пожарный кран — гидрант. Таким образом, тебе было известно, что этот кран трогать нельзя. К тому же он выкрашен в красный цвет. — Директор даже поднимает указательный палец. — Я просил бы тебя объяснить нам свой поступок.
Стефан не понимает — что тут еще объяснять!
— Это возмутительно! — взвивается комендант Бремер. — Черт знает что такое! — Он уже кричит: — А ты знаешь, какой ты ущерб нанес?!
Этого никто не знает. Впрочем, материальный ущерб, пожалуй, не главное.
— Самое главное здесь, — говорит директор, — безответственность! Нежелание считаться ни с кем и ни с чем!
Стефан и слышит и не слышит, ему совсем плохо. Хочется сесть… хочется бежать… никого не видеть… не слышать…
Парис Краузе поднимает руку:
— Он из деревни приехал. У бабушки жил.
Пауза. Какое это имеет отношение к пожарному крану?
— Наверное, он не знал, не понимал — что может случиться?
— Чего это он не знал?
— Ну, как этот кран работает… — отвечает Парис Краузе.
Стефан поворачивается к нему, с первых же слов поворачивается. Взгляд злой и презрительный:
— Может, это ты такой глупый, — говорит он Парису Краузе. — Я-то знаю, как он работает.
— Как же ты! Как же ты сделал это, если ты знал… — выкрикивает Парис Краузе.
— Ясное дело, знал! — кричит в ответ Стефан. — Ясное дело!
Парис Краузе молчит. Ему стыдно — так прямо ему высказали презрение.
— Он же только что признался нам, — вмешивается директор, — признался, что хотел попробовать, пойдет ли вода. Из этого вытекает, что он превосходно знал, как такой кран работает. Да, да, он превосходно знал, что и делает наш случай столь печальным. Я повторяю — столь печальным! — И, обращаясь к Стефану, он добавляет: — Можешь садиться. Фрау Майнерт, считаю соответствующую запись в классном журнале необходимой.
И оба уходят — и директор и комендант Бремер. Фрау Майнерт провожает их до дверей. Она тщательно закрывает ее и несколько секунд не отпускает ручки, как будто ей надо что-то обдумать. Затем, вернувшись к своему столу, обращается ко всему классу:
— Продолжим урок. Читайте.
— Я же сам хотел сказать, — уверял Губерт Стефана.
Они стояли на мосту — это было после школы, — бледное солнце просвечивало сквозь жидкие облака, дул ветер. Спустившись с моста, они повернули направо. Несколько шагов, и они уже у самой воды.
— Хочешь, я пойду и скажу им? — говорит Губерт.
— Зачем, зачем им говорить?
— Тебя же в журнал записали.
— Ну и что?
— Что твои родители скажут?
— Подумаешь. Мне все равно.
— Ничего не все равно. Ты лучше скажи, кто тебя выдал?
— Меня? Выдал?
— Ну да, коменданту Бремеру сказал.
— Кто? А ты подумай немного. Чудило, комендант же видел меня в воскресенье! На балконе между этажами. Сам-то ты разве не слыхал?
— Слыхал. Неужели он тебя узнал?
— Узнал, и все.
— А я считаю, выдал тебя кто-то.
— Ну и считай, — говорит Стефан. — Ничего это не меняет.
— Да, не меняет, — соглашается Губерт и надолго замолкает. «Надо было мне самому пойти, — думает он при этом, — надо было…»
Из шлюза медленно выползает самоходная баржа — длинная-предлинная. Стефан не может от нее глаз оторвать, смотрит и смотрит и… вспоминает…
На Одере он их каждый день видел, а ночью слышал, сквозь сон слышал. И так привык к ним, что по рокоту дизеля мог определить, где баржа находится… Как давно это было…
Река, на берегу которой он сидит, называется Шпрее. Течет она, стиснутая гранитными набережными, стенами домов — ни песочка, ни луга, ни камыша! Но баржа, которая сейчас плывет мимо, доплывет и до лугов и туда, где Тассо, где бабушка…
— Знаешь, у нас плот есть, — говорит Стефан. — Мы его еще зимой построили — Тассо и я.
— Плот? Настоящий? И плавать на нем можно? — спрашивает Губерт.
— Ага. Из досок и бочек. Небольшие такие бочонки из пластмассы. Жидкое мыло в них продают.
— И вы на нем уже плавали? И опять поедете?
Поколебавшись немного, Стефан отвечает:
— На следующей неделе.
Только что он и не думал об этом и вдруг уже сказал Губерту. А Губерт сразу набросился на него:
— И я с вами! Возьми меня, возьми меня с собой!
— Если тебе охота, по мне — пожалуйста. — Вот как заговорил Стефан! И говорит, говорит, а ведь сам знает, что никуда он на будущей неделе не поедет.
А Губерту ужасно хочется поехать с ним. Он уже радуется, что поедет. Стефан чувствует — надо его немного охладить.
— Понимаешь, мы далеко очень поедем. На остров. Там не был ни один человек.
— Ни один человек?
— Ни один, — говорит Стефан. — Дикий совсем остров. Кусты одни и песок. И лебеди, понимаешь — лебеди! Двадцать или даже тридцать, и всю зиму они там.
Губерт молчит. Голову наклонил, смотрит на реку. Она здесь широкая. Между шлюзом, берегом и мостом плавают лебеди, водяные курочки, утки, чайки — одних лебедей целая дюжина… Губерт подсчитал их в уме и спрашивает:
— Столько, сколько здесь?
