Стефан не реагирует. Он все так же стоит с молотком в руке, наклонившись над столом.
Мать в недоумении оглядывается — что скажет отец? А отец уже в куртке, капюшон откинут назад — вид смелый и отважный, словно он на Северный полюс собрался.
— Гвоздь ты потом попробуешь вбить, — говорит он. — Все равно ничего не получится. Гвоздь в бетон не пойдет. Нужна дрель.
— Ради такой маленькой открытки? — говорит мать. — Ненормальные!
— Тогда пусть приклеит.
— Тоже мне! И так все стены заклеены картинками.
— Под окном, — говорит отец, — еще место есть, — и улыбается, а Сусанна кивает ему — нечего, мол, время терять.
— Ну как? — спрашивает она Стефана.
— Вы сейчас уходите?
— Мы думали, ты с нами?
— Вообще-то, мне лучше остаться…
— Надолго или совсем?
— По правде — совсем.
— Час назад ты хотел идти с нами.
— А теперь не хочу. Здесь останусь.
— Ну знаешь ли!
— Останусь. Чего я в этом музее не видел! Ящериц, что ли?
Мать совсем растерялась. Снова она оглядывается на отца:
— Ты в состоянии что-нибудь понять?
Отец тоже не в состоянии что-нибудь понять, но говорит:
— Если не хочет — его дело.
— Ну, пускай, но должен же он объяснить почему?
— Сто раз его спроси — он всё равно не скажет.
— А я хотела бы знать!
Сабина села прямо на пол — съехала по стене и сидит. Она ждет. Отец тоже ждет. Не Стефана они ждут, они ждут мать — Сусанну. Стефан вдруг говорит:
— Могли бы и поехать.
— Куда это?
— К бабушке. Обещали ведь.
— К бабушке? Разве на сегодня обещали?
— Вообще, — говорит Стефан.
— Что вообще?
— Вообще обещали. — Голос дрожит, и чтобы не выдать себя, он кричит: — Обещали ведь поехать к бабушке!
Всех напугал своим криком. Все смотрят на него. Глаза у матери большие и совсем темные. Она говорит:
— Тебе прекрасно известно, почему мы не можем поехать.
— Почему? Я не знаю.
— Отец же не выздоровел еще. Ему нельзя в машине ехать. Ему разрешили небольшие прогулки — вот мы и собрались вместе выйти, а в машину ему запрещено садиться.
Стефан не верит матери. Он хотел бы верить, но не верит: до сегодняшнего дня она ни разу не вспомнила про бабушку, ни разу не говорила, что надо к ней поехать. «Кто же ей поверит?» — думает он, не глядя на мать. Стоит и вертит открытку. Вертит и вертит, пока мать не обрывает его:
— Перестань! Глупость какая!
— Почему глупость? Это открытка от Тассо.
Мать решает промолчать, а Стефан кладет открытку на стол, бережно кладет, словно это очень дорогая вещь. Мать, следившая за ним, говорит:
— Ты что ж, считаешь, что мы должны были без отца ехать? Одного его оставить на все воскресенье? Он же всю неделю один-одинешенек сидел совсем больной. А теперь, значит, и в воскресенье?
«Почему бы и нет, — думает Стефан. — Смотрел бы футбол по телевизору и не заметил бы, что нас дома нет. Очень хорошо могли бы поехать…»
— Ну как? — спрашивает мать. — Пойдешь с нами?
— Нет. Останусь.
— Оставайся!
Герман и Сабина уже в коридоре. Мать — за ними. Последнее, что Стефан видит, — блестящий черный сапожок и край развевающейся юбки. И последнее, что он слышит: пять шагов. Хлопает дверь. Стефан один.
Да, он один. Сидит и прислушивается: где-то далеко Сабиночкины туфельки стучат. Должно быть, лифт на этом этаже стоял. Квартира пуста, стены притихли, и оттого, что он так напряженно вслушивается, они еще тише, чем совсем тихие, он даже слышит гул в ушах. Может, ему догнать их? Побежать за Германом? Сусанной? Сабиночкой?
Он достал куртку, вышел из квартиры. Подошел было к лифту. Нет. Свернул на лестницу. Так будет лучше.
С реки дует ветер, люди стоят у парапета, бросают корм чайкам, уткам — вон там у самого моста, где дядька плотву ловил. Но Стефан его больше ни разу не видел.
Береговой откос почти совсем зеленый. Но деревья еще черные, хотя язычки свернутых листиков уже вылезли. У самой воды — ребята. Трое, четверо. Губерт с ними.
— Губерт! — зовет Стефан.
Но Губерт не слышит. Они там о чем-то спорят. Все старше Губерта — седьмой или восьмой класс. Самый рослый — здоровый такой буйвол — в канадской куртке. Заводила, должно быть. А канадка шикарная, черная, с красными квадратами. Стефан ее уже видел. Видел и парня. Живет на самом верху — 20-й этаж.
Сейчас Канадка говорит Губерту, но больше обращаясь к своим дружкам:
— Слыхали? Папенька его запирается. Учится! Он же еще в аиста верит.
— Что это ты несёшь? — говорит Губерт.
— Признайся — веришь в аиста.
— Сам ты в него веришь, — говорит Губерт, но чувствует, что это слабый ответ. А парень, засунув поглубже руки в карманы канадской куртки, говорит:
— Сказать, зачем твой отец запирается?
— Учится, — говорит Губерт.
— Как же! — И парень проводит ладонью по лицу Губерта, не зло, нет, а как бы глубоко сочувствуя.
— Брось, Экки! — говорит один из его приятелей.
— Надо ж просветить ребенка. Он и сам хочет. Или нет?
Через прибрежные кусты Губерт увидел Стефана, машет ему. Стефан в ответ. Губерт кричит:
— Слыхал, чего он брешет?
Канадка не обижается, стоит покачиваясь, ноги расставил. Присутствие Стефана придало Губерту мужества.
— Чего молчишь? Давай выкладывай, — говорит он. — Ты же мне сказать что-то хотел. Хотел ведь, чего молчишь?
— Хотел, а что?
