— Может, скучаешь?
Правда, может быть, ему скучно? Но Стефан молчит.
— Воскресенье виновато, — говорит отец. — Раньше я тоже скучал по воскресеньям.
— А теперь?
— Теперь ничего. Хоть выспаться можно. — Отец спускает ноги с дивана, встает, потягивается и делается все больше и больше.
— Давай еще! — говорит Стефан. — До потолка достанешь.
— И достану, — отвечает отец. — Только Сусанна запретила. Пойду-ка кофе заварю.
«Тоже мне — кофе!» — думает Стефан. Скука так и не проходит.
Отец сходил в ванную, пригладил короткие волосы, умыл лицо, руки, вернулся и говорит:
— Где остальные — мать и Сабина? Ушли, что ли?
— За мороженым, кажется. Сабина мороженого просила.
— А ты что ж не пошел с ними?
— А вот и не пошел. Написать кое-что надо.
— Вон оно что! — говорит отец. — И что же ты решил написать?
— Письмо.
— Письмо? Я-то по воскресеньям всегда домашние сочинения писал. Бывало, все откладываешь, откладываешь, а уж в последнее воскресенье приходится писать. — Отец ерошит волосы, улыбается. Посмотришь на него — можно подумать, что он в прошлое воскресенье домашнее сочинение писал. Совсем на отца не похож, и не взрослый он совсем — ковбойка в клеточку, выцветшие джинсы в обтяжку, на ногах — тапочки… А какой он бывает, настоящий-то взрослый отец?
Его зовут Германом. Стефан молча разглядывает его, отец спрашивает:
— Что с тобой? Что у тебя на душе? Кроме скуки, конечно?
Стефан качает головой, и отец снова спрашивает:
— Кому это ты письмо написал?
— Тассо. Он там, где бабушка живет. Ты же его знаешь.
— Знаю, конечно. Беленький такой. Пустой парень.
— Друг он мне, — говорит Стефан. Губы его крепко сжаты.
Отец кивает — он понял: насчет «пустого парня» ни слова больше! Стефан, не меняя выражения лица, строго спрашивает:
— А почему мы сегодня к бабушке не поехали?
— К бабушке? Сегодня? Разве мы собирались?
— Обещали ведь.
— Кто это обещал?
— Мама. Еще когда мы у бабушки были. Точно: «В воскресенье, если ничто не помешает, мы приедем к тебе».
— Вот видишь — «если ничто не помешает», — говорит отец, заходя на кухню, — …если ничто не помешает. А сегодня, значит, кое-что помешало. Переезд, понимаешь. Надо еще сделать и то и се. Времени не хватило.
— А спать — хватило?
Отец включил на кухне электроплиту, налил воды в кастрюлю. Слышно, как хлопают дверцы шкафчика — это он, значит, кофе ищет. Потом говорит:
— Надо ж человеку и отдохнуть.
— Обещали — надо выполнять. И мама с Сабиной целый час за мороженым бегают. Можно ведь было вместо этого к бабушке поехать.
Отец, быстро оглянувшись, так ничего и не говорит.
Стефан думает: «Вот видишь, Герман, чего только я тебе не наговорил!»
Некоторое время он еще смотрит в сторону отца. Через стеклянную перегородку он видит длинную узкую спину и вдруг, не сказав ни слова, убегает. Из большой комнаты, из квартиры, из пустого коридора — на площадку, где лифты.
Оба лифта не работают. Между дверцами висит объявление. Стефан возвращается через коридор к лестнице. Ступени бетонные. Он бежит вниз, перепрыгивая сразу через три.
Он же настоящий следопыт, охотник — вон там кто-то убегает от него. И он несется — пятьдесят, шестьдесят ступенек… Вдруг видит: прямо посреди пролета сидит Губерт Химмельбах: волосы светлые, длинные, как у девчонки. Подняв голову, Губерт спрашивает:
— Ты чего?
— Ничего, — ответил Стефан. — Скучно мне там наверху.
— Посиди, — предложил Губерт.
Они знают друг друга уже четыре дня, может быть, и пять, точнее, со среды, когда Стефан впервые пришел в новую школу.
В 6-й «Б» класс, где классным руководителем фрау Майнерт. Губерт сидел в самом конце, один за партой. Стефану и велели сесть с ним. Фрау Майнерт еще сказала:
«Вот нас уже четырнадцать».
Новая школа, первый день. Не хочется даже думать об этом первом дне: лица все незнакомые, глаза — чужие. И на перемене нет Тассо — поговорить не с кем. Ни Тассо, ни вообще никого! Вот только Губерт — глаза голубые, ласковые. Не говорит, правда, ни слова, только исподтишка поглядывает на Стефана, и Стефану это почему-то приятно.
А сейчас они сидят рядом, смотрят через стеклянную дверь наружу и видят здание новой школы — длинное такое желто-белое здание. Все восемнадцать окон сверкают на солнце.
— Ты чего здесь делаешь? — спрашивает Стефан. — Чего сидишь-то прямо на лестнице?
— Не пускают меня, — отвечает Губерт. — В воскресенье они всегда запираются.
— Запираются?
— Отец запирает. Ему учиться надо.
— И он запирается? И никого не впускает?
— Только маму. Она тоже учится.
— А если тебе надо что-нибудь учить?
— А мне не надо.
— Или — если дождь?
— Сейчас-то нет дождя. Здесь сухо. Тепло.
Сверху спускается молодая женщина, она в коротком нейлоновом халатике. Под рукой корзина с отжатым бельем. Мальчишки немного отодвигаются в сторону, чтобы ее пропустить.
— Опять лифт не работает, — говорит она, проходя.
Поглядев ей вслед, Губерт замечает:
— Вот так «мини»!
Слышно, как женщина спускается все ниже и ниже.
— Это она в сушилку идет. На первом этаже. А потом — опять наверх. Ничего себе!
— Мой Герман иногда здорово злится.
— Герман? — спрашивает Губерт.
— Отец, — отвечает Стефан.
— Отец? И ты его Германом зовешь?
