Шаги! Шаги по песку! Обходят вагончик. Останавливаются у двери. Поднимаются по лестнице. Стефан и Аня в ужасе. Они не сводят глаз с двери…
Гремит запор, дверца отлетает. В проеме — Герман, отец! Молча смотрит на них. Потом говорит:
— Вот куда вы залезли, вот вы где спрятались!
В руках у него деревце, и он сует его Стефану:
— Такова цена, значит! О такой ты детской площадке мечтал? Вон отсюда! Живо!
Стефан и Аня не могут пошевельнуться. Сидят на шаткой скамейке и каждый защищает другого. Стефан — Аню, а Аня — Стефана. Аня нужна Стефану, чтобы быть храбрым.
Отец видит Стефана и Аню, но не видит, как глубоко они потрясены, видит только, что они не двигаются с места. Он поднимает деревце над головой и орет:
— Вон отсюда, я сказал!
Вагончик качается, столик вот-вот опрокинется. Стефан вскакивает, кричит:
— Не тронь меня!
Отец отступает на шаг.
— Ты что? — говорит он. — Хоть раз в жизни я тебя тронул? Сделал тебе что? Мизинцем тебя не тронул! Никогда в жизни! — Он готов улыбнуться, но сейчас это невозможно, слишком серьезно всё и горько для него, для Германа, для отца.
Он смотрит на сына. А Стефан, рядом с Аней, молчит и вдруг замечает, как тишина легла на лицо отца. Аня это тоже видит. Она кладет свою руку на руку Стефана и говорит:
— С деревцами — это не его вина.
— Не его? — переспрашивает Герман. — Только что посадили… листики чуть проклюнулись — и уже вырвали!
— Не Стефан же! Не Стефан!
— Но он это видел! Видел он! Это как с гидрантом! Опять то же самое!
— Ничего не так! Он ничего такого не сделал!
— Ничего? А там, на опалубке!
— Зачем вы так кричите! — говорит Аня.
— Кричу как хочу!
— Стефан ничего плохого не сделал!
— Ничего? — говорит Герман и говорит почти шепотом, настолько чудовищными ему кажутся слова девочки! Прямо ему в глаза сказала — Стефан ничего плохого не сделал! — А там, на опалубке? Он же испоганил весь бетон! И ты говоришь — ничего не сделал! — Герман уже опять кричит, даже жилы на шее вздулись.
Аня вся сжимается — ей страшен этот орущий дядька. Стефан прижимает руку к ее локтю. Аня чувствует его поддержку и верность.
А Герман, хотя и раскричался, но заметил движение Стефана и как-то вдруг успокоился. Тихо он спрашивает:
— Вы тут часто так сидите?
Стефан смотрит на него: что это он подумал?
— Это же не парк. Это вагон для рабочих. Стройплощадка!
— Аня тут первый раз.
— Вам разрешил кто-нибудь?
— Я знал, где ключ спрятан.
— Каноист вам сказал. Он же и разрешил вам?
— Если ты так считаешь, — говорит Стефан, глядя отцу в глаза.
— Да, считаю. Кто ж еще вам мог позволить? Не Артур же? И не стройуправление! Выходите в конце концов. Ключ я возьму.
Они спускаются за Германом по ступенькам маленькой лесенки. Он запирает дверь на засов. Щелкает замок. Герман опускает ключ в карман. Будут, значит, завтра неприятности у Гаральда и у Артура!
Опалубку тем временем очистили. Комендант Бремер все убрал. Но внизу уже опять собрались ребятишки да и несколько взрослых. Все трудятся — собирают две отдельные кучи: мусор и всякие стройматериалы. Стефан думает: если этот металлолом сдать — сколько марок для нашего бегемота получим?
Бегемот! Да, бегемот и всё остальное — и никакой радости!
За Стефаном шагает отец и настойчиво направляет его к дому. Аня останавливается перед стеклянной дверью.
— Пока, — говорит она. — Ты спустишься еще?
— Сегодня — нет, — сразу же отвечает Герман. — Останется дома.
Вот оно, значит, и наказание! Сиди дома! Аня прижала ладонь к стеклу — это ее прощай! Стефан улыбается, но когда они молча едут вверх, у него в голове в такт меняющимся цифрам на табло стучит: не выдержать мне этого! Не выдержать весь день там наверху!
Они уже в квартире. Сусанна встречает их в коридоре. Ждет, когда кто-нибудь заговорит. И Герман говорит:
— Вот он, твой сыночек. Золотко твое! — Крупными шагами он направляется в большую комнату, захлопывает за собой дверь.
Стефан остается с матерью один.
— Что случилось? — спрашивает она. — Скажи, что случилось?
Ответа на свой вопрос она не ожидает и только растерянно смотрит на сына. Никогда еще Стефан не видел ее такой растерянной.
— Что же это вы натворили? — говорит она и может подозревать при этом Стефана и Губерта, но может и Стефана и Германа. Судя по ее виду, она говорит о Стефане и Германе.
Стефан молчит. Ни упрямства, ни упорства не осталось.
— Иди к себе в комнату, — говорит мать. — Я потом позову тебя. Умойся. Это помогает. Лучше себя чувствуешь.
Но Стефан не умывается, идет прямо к себе. Стоит посредине комнаты, оглядывает стены, садится на койку. Напротив — огромная афиша. Четыре сумасшедших парня. Лохматые, у всех бороды. Голубые жилеты на голом теле. Стефан смотрит и смотрит и уже слышит и ритм, и музыку, и резкие звуки ударных, и певца с хриплым голосом! Он поет о тоске по свободе, о тоске по любви… и по небу бегут облака…
