— И от тебя кое-что зависит. Взял бы да и написал статью в «Литературку». Фактик — дай бог! Пренебрежение к великой теме.
Я знал — его можно было заводить. И он заводился.
— А что? Возьму и напишу!
— Ну, если возьмешься, заходи, кое-какие мыслишки и факты подкину.
Он пришел.
— Давай, чего там у тебя, — сказал уже таким тоном, будто выручал меня.
Я достал свои листочки и стал диктовать ему. Сначала немного положительного с именами и названиями произведений. Больше по разделу публицистики и критики. Похвалил известного за стихи и молодого за рассказ. После этого навалился на роман из сельской жизни, опубликованный в трех номерах. Ничего нового в нем не было. Деревня до войны, во время войны и после войны. Роман был попросту скомпилирован из произведений, рассказывающих о деревне. Потому-то и напечатал его Борин — можно было спокойно спать. В заключение я подбросил Посадину несколько языковых примеров, вроде: «Мороз крепчал»…
— Ладно, романчик я посмотрю, — перебил меня Посадин. — Чего там еще дерьмового?
Я назвал повестушку и несколько рассказов.
— Сильны вы все-таки, газетчики. Все успеваете. Даже читать. А я и не помню, когда брал в руки журнал. Оно, знаешь, спокойнее, а то только расстраиваешься. Я и наших литературных газет почти не читаю. Тоже одно только расстройство.
— Ну свою-то статью, наверно, прочтешь, когда напечатают?
— Свою-то? Будь спок! И тебе экземплярчик подкину.
— При условии — хотя бы в рюмочной.
— Не возражаю, даже и в нашем писательском ресторане.
— Ого! Постараюсь запомнить. А ты, если не трудно, брякни, когда твоя статья появится на свет божий.
— Всенепременно.
Прошло полмесяца, и статья увидела свет. Славная получилась статейка. Я ничего не говорил Посадину о том, чтобы не было ссылок на меня, хотя бы и мельком, но он сам об этом догадался. Больше того, даже своей фамилии не поставил. Скрылся за псевдонимом «В. Орлеанский».
Итак, статья появилась. Теперь мне нужно было обязательно повстречаться с Главным редактором «Зари» товарищем Бориным. И обязательно на нейтральной почве. Для этого живет и здравствует мой друг художник Вася Коноплев. С Бориным он душа в душу — вместе ездят на охоту.
— Вася! — это я звоню Коноплеву. — Здорово!
— А, это ты! Куда пропал? Давно не глядели друг на друга. Зашел бы.
— Жажду.
— Ну тогда давай в пятницу, к восьми.
— Кто будет?
— Ну, Борин, само собой. Тем более, собираюсь его портрет писать для выставки «Современник». Ростовцев заглянет. Кудряшов. Хватит тебе?
— Вполне.
— Не опаздывай, да по пути захвати чего, а то, может, маловато окажется.
— А ты с запасом готовься.
— Ну, это начетисто.
— Ладно уж, захвачу, жадюга.
— Не жадюга, а расчетливый. Жадюга вообще ничего не поставил бы.
И вот я в мастерской художника Коноплева. Хорошо здесь — можно ни с кем не разговаривать, не напрягать зря свои извилины, а ходить вдоль стен и смотреть на Васины работы. В свое время он окончил факультет живописи. Но живописью не стал заниматься. Сразу же по окончании Академии женился, вскоре на свет божий появился ребенок. Надо было кормить семью, а живопись не кормила, и Вася занялся графикой, стал оформлять книги, благо был хорошим рисовальщиком. И преуспел. В смысле заработка. Но все же живописец в нем никогда не умирал. И вот его картины, этюды. Все хорошо, сочно, в настроении. Но это больше для себя, чем на выставки.
— Ну что? — Он подошел ко мне. Я рассматривал новую его работу. — Тут главное — ощущение. Понял? Ощущение. Это неуловимо. Понимаешь?
— Чего ж не понять, когда неуловимо.
— В том-то и дело. Я знал, что ты поймешь.
Но я ничего не понял.
Пока мы с ним говорили, подошел Борин. Высокий, спортивного вида старик. «Пища убивает. Ешьте меньше, и будете жить долго-долго. А это крайне необходимо для творческого человека», — его любимые слова. Только он забывает пояснить, что надо есть.
Обычно Борин жизнерадостен, шумлив, сегодня же с его брускообразного лица не слезает озабоченность. Ее причину я знаю. Его милый зам уже сообщил мне, что Ивнев грозил ему пальцем и тут же тыкал им в «Литературку». Напоследки сказал: «Надо срочно выравнивать положение!» На что Борин ему ответил: «Но где же я возьму такой роман?» — «Ищите!» — сказал Ивнев.
Узнав об этом, я возликовал.
В простенке между окнами приютился круглый столик на коротких ножках. Этакий столик-карлик. На нем водка, пиво. Но в меру, чтобы не окосеть. К сему закуска, довольно легкая — бутербродики с тонкими ломтиками сыра и докторской колбасы. В мастерской художника Коноплева не принято много есть.
— Да-да, пища убивает. Ешьте меньше и будете жить долго-долго.
— А что надо есть?
— Ну, это каждому по его возможностям.
— Верно. Кому хлеб с колбасой, а кому с зернистой, — ехидно ухмыльнулся Ростовцев, маленький, в больших очках.
— А тебе что — не нравятся мои бутерброды? — спросил Вася.
— Почему не нравятся? Нравятся, я же ем, — и Ростовцев тут же стал жевать колбасу. — Но с икрой, наверно, вкуснее.
— Помешались вы на этой икре, — сказал Борин.
— Только потому, что ее нет, — сказал я.
