— Эва, Николай приехал! — донесся из угла голос Субботина. По зимовке качнулась большая тень от огарка свечи, и тут же что-то нежное охватило меня за шею, и я почувствовал на щеке прикосновение теплых, расслабленных губ.
— Милый, это ты, ты… — И Томка потянула меня к выходу. И там, на берегу лунной реки, среди заснеженных лиственниц, заплакала и, плачущая, стала целовать мое лицо. И я целовал ее и неотрывно глядел в потемневшие глаза, испытывая такую радость, что даже не хватало дыхания.
Прошло не знаю сколько, когда я захотел что-то сказать.
— Молчи, молчи, не надо, — шептала она, закрывая поцелуями мой рот, и прижалась еще крепче, словно боясь, что я исчезну так же внезапно, как и появился.
— Мне было очень плохо без тебя. Я все время выбегала на реку и глядела, ждала. Но тебя не было. Почему тебя не было так долго? Я боялась, я все время боялась. Милый, я всего боюсь. Это, наверно, потому, что я очень счастлива. Никогда еще я не была такой счастливой. И вот все боюсь, что случится что-нибудь с тобой или со мной. Нельзя, чтобы было так много-много счастья… Милый, мне страшно…
— Все будет хорошо, — успокаивал я ее. — Это ты зря, — но почему-то и сам начинал тревожиться.
— Да-да, все должно быть хорошо. Ты знаешь, я теперь стала мудрой. С тех пор, как стала женщиной… Я поняла, что ведь такое счастье, какое я имею, никто мне не может дать, кроме тебя. И от этого я и сильная, и слабая. Слабая, когда нет тебя рядом, а сильная, когда ты со мной… — И тут она взяла в ладони мое лицо и, глядя в глаза, страдая, сказала: — Как я люблю тебя! — и спросила: — Ты любишь, любишь меня? Верь, ты никогда не раскаешься, что женился на мне… Никогда!
Замерзшие, безмерно счастливые, мы вернулись в зимовку. Там уже вовсю гудела печка, и на ее раскаленной спине пекли пресные лепешки; Субботин вместе с Гермогеновым делали из мороженой сохатины строганину. Но нам было не до еды. Мы забились в угол и уже там, прижимаясь друг к другу, говорили и не могли наговориться.
— Значит, Дуняша его не любила.
— Но ведь раньше-то любила?
— Раньше, но не теперь.
— Но он-то любит ее.
— Ну что ж, тут уж ничего не поделаешь. И потом, Афанасий куда интереснее, чем Прокопий. Веселый, удалой. А Прокопий только и знает считать деньги. Да и внешне ни в какое сравнение — лысый, и лицо как у скопца…
— Но подожди, как же так? Это что же, если и ты встретишь кого-нибудь, кто будет красивее меня, то тоже можешь бросить?
— Ну, как ты можешь так говорить! — с укором сказала она. — Я же тебя люблю и никогда-никогда не сменяю на любого самого красивого. Только ты, только ты! — и, как при встрече, закрыла поцелуями мне рот, чтобы я замолчал.
И на какое-то время я все забыл: и Прокопия, и тайгу, и все свои сомнения, и только глядел в ее синие глаза, словно надеясь узнать свое будущее в нашей совместной жизни».
На этом страницы дневника обрывались.
Странно, почему мне тогда, двадцать лет назад, все это показалось малоинтересным? И почему, когда уже многое осталось в далеком прошлом, они меня взволновали?.. И теперь мне уже хотелось знать, как у них сложилась жизнь, какое было продолжение их любви? Да и чем все кончилось у Прокопия?
Я написал ему письмо по адресу, указанному в конце письма. Просил Николая Самсонова обо всем рассказать. Но ответа не пришло. Писал еще. Запрашивал. Но мне никто не ответил.
Особенно красив остров утром, когда тонкая полоса сизоватого тумана скрывает озеро, а небо уже освещено восходящим солнцем, — тогда он кажется висящим в воздухе. Бывает красив и в час заката, когда золотисто-багряные лучи заливают его, и он как бы горит, пылает, а затем, медленно остывая, обволакивается грустной дымкой. Если смотришь на него в этот час, сладкая печаль вдруг охватит тебя, и остров поманит к себе, и не одного, а с той, по которой страдаешь… Любишь…
— Здравствуйте, Людмила Викторовна!
Это он нарочно зашел в ее отдел, будто кого-то ищет, и поздоровался, чтобы услышать ее голос, и почувствовал, как озноб мелкой дрожью прошел по всему телу.
А она? Она прекрасно видела, что мальчишка влюблен в нее. И ей это нравилось. И она играла с ним, как кошка с воробьем. То строго взглянет и что-то неприветливо буркнет, и Алеша потеряется, погибнет на ее глазах, то вдруг улыбнется и, светло взглянув своими большими черными глазами, скажет так мягко: «Здравствуй!», что Алеша тут же вспыхнет, как тот остров, и до того смутится, что даже на глазах выступят слезы.
