В первые несколько месяцев она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Новая жизнь завладела ее стремлениями и мыслями – ясными и чистыми, как весенние дни, когда сколько ни вглядывайся в даль – горизонта не увидишь. Рождение Суннивы она приняла как благословение: появление ребенка означало окончательный разрыв с прежней жизнью, исполненной нелепых ожиданий и пошлости. В этом смысле ее история имела нечто общее с прошлым ее ворчливого свекра.
Но скоро, слишком скоро что-то в ее настроении изменилось. Нетерпимая и раздражительная, она перестала улыбаться. Любовь не пустила корни, и семья не стала для нее утешением.
Она всё больше молчала, а если что-то говорила, то с таким насмешливым и надменным видом, что Эйнар невольно пугался. Изелин обвиняла его в невежестве, в том, что он не обучен чтению и письму, в том, что он не любит ее так, как она того заслуживает, в том, что он подчиняется воле отца – немощного старика. Этим последним обвинением она унижала всю семью. Чаще и чаще у Изелин случались внезапные вспышки гнева. Забыв об обязанностях матери и жены, она подолгу спала, часами наблюдала за морем или одержимо и как будто неосознанно расчесывала волосы. Любая работа казалась ей утомительной, бесполезной и бессмысленной.
– Мужчина должен держать жену на коротком поводке! – сказал однажды Арне сыну.
Но Эйнар не принимал отношений, построенных на силе. «Просто она иначе представляла себе жизнь на острове, – размышлял он. – Ничего. Со временем привыкнет».
Время шло, Суннива росла, но остров так и не стал домом для Изелин, напротив, с каждым днем он становился ей всё ненавистнее. Она отдалялась от семьи, а ее нетерпимость усиливалась.
Однажды у Изелин случился нервный срыв. Она так громко кричала, что Эмиль услышал ее с галереи маяка и перегнулся через перила – посмотреть, что случилось. Изелин ударила ребенка по шее, и Суннива принялась рыдать – скорее от страха, чем от боли. Эйнар ничего не сказал супруге, но это происшествие заставило его по-другому взглянуть на нее. И с того дня он стал опасаться, как бы она не навредила дочери.
Внезапно необъяснимое равнодушие Изелин сменилось пробудившимся интересом к миру. Эйнар заметил, что она часто смотрит на Эмиля – тому уже исполнилось девятнадцать. Даже невысокий рост и излишняя худоба не могли отнять у него красоты юности. Изелин смотрела на него, когда юноша по утрам выходил из дома с голым торсом, надевая по пути свободную рубашку. Он ловил ее взгляд и улыбался. Она наблюдала за ним, когда он полировал стекла фонаря и пот, стекавший по его мускулистым рукам, переливался на солнце. Она не отрывала от него глаз во время обеда и ужина и заботливо, украдкой подливала ему сок.
От Эйнара не ускользнуло новое увлечение жены. И всё же он молчал, хотя видел, что она с нескрываемым сладострастием разглядывает его брата и смеется, будто к ней вернулась давно утраченная радость. Изелин стала пренебрегать дочерью, и иногда казалось даже, что Суннива для нее – обуза.
А потом – так же внезапно – ее состояние вновь изменилось. Восторг уступил место тяжелому кризису, она осунулась и снова потеряла улыбку. Даже цвет лица стал темным, почти пепельным, а в глазах поселилась темнота.
Эмиль в конце концов не выдержал и дал ей отпор. Он не привык к подобным ситуациям, а потому в разговоре с братом, смущаясь и краснея, произнес:
– Я не прикасался к ней.
Эйнар схватил его за плечи, поднял голову брата и посмотрел ему в глаза.
– Я знаю, – прошептал он. – Я не сомневаюсь в моем брате. Но я не знаю, как ей помочь. Она страдает – я вижу это. Но не знаю, что делать.
– А я не могу здесь больше оставаться.
– В смысле?
– Я ухожу.
– Уходишь? Ты в чём-то виноват?
Эмиль покачал головой.
– Тогда, значит, это моя вина… Потому что я не могу уследить за своей женой!
– Не вини себя. Изелин тоже не виновата.
– Тогда оставайся. Что мы будем делать с маяком? Арне не справится в одиночку.
– Но здесь будешь ты! Разве ты с детства не мечтал быть смотрителем? Думаешь, я не знаю? Пусть я самый младший, но никогда не был глупым! Как же я понимаю Эйвинда! Тут для меня тюрьма. Я не хочу здесь жить и умереть не хочу! Ты единственный из нас, кто никогда не стремился уехать и мечтал научиться работе отца. И только тебя отец не учил обращаться с маяком. Но я тебе всё показал. Ты станешь хорошим смотрителем, Эйнар. У тебя получится.
Эйнар долго смотрел на него, не зная, что ответить. Его брат еще никогда не произносил такую длинную речь.
– Здесь для меня ничего нет, – сказал Эмиль, и Эйнар вспомнил последние слова Эйвинда, обращенные к отцу, после которых тот ушел навсегда.
Эйнар кивнул и крепко обнял брата.
До разговора с Эйнаром Эмиль уже просто и твердо сообщил обо всём отцу. И непреклонный Арне принял решение сына как неизбежность, как то, с чем он уже однажды столкнулся и перед чем был бессилен.
Теплым августовским утром 1850 года к острову причалил рыбак и забрал Эмиля.
