— Нет, — отрубил Стивен. — Я не умею сшивать перебитый спинной мозг. Он был мертв, как подстреленный кролик, еще до того, как его принесли ко мне.
Они молча посмотрели на Стивена: он был в совершенном расстройстве, таким они редко его видели, обычно все ограничивалось лишь повышенной сварливостью. И уж точно не из-за пары «шпаков», которые (хотя никто не скажет такого вслух над не погребенным телом) были парой гнуснейших подонков, что когда-либо рождались на свет. Конечно, ни Джек, ни Пуллингс не знали, что все существо Стивена томится по своей обычной дозе, но видели, что ему чего-то не хватает, но у них не было ничего, кроме своего расположения, кофе, тостов, апельсинового мармелада — что они и предложили, вкупе с табаком. Ничего из этого не могло удалить специфическую жажду, но все вместе произвело успокаивающий эффект, и, когда Пуллингс сказал:
— Да, сэр, я забыл: когда мы вытаскивали их врача из трюма, мы нашли «зайца»!
Стивен, весьма заинтригованный, воскликнул:
— «Заяц», на военном корабле? Никогда о таком не слышал.
Вообще-то, на военных кораблях встречалось много чего, о чем доктор Мэтьюрин не слышал, но он недавно все же ухитрился выучить, в чем разница между шкаториной и слаб-линем. Теперь он не без гордости заявлял о себе: «Я становлюсь неплохим водоплавающим», чем доставлял изрядное удовольствие своим товарищам.
Потому они поспешили согласиться, что «заяц» вещь на военном корабле необычная и вообще неслыханная. Джек слегка поклонился Стивену и предложил:
— Перед тем, как мы приступим к своим печальным обязанностям в форпике, давайте взглянем на эту «rara avis in mara, maro».
«Заяц», худосочный молодой человек, был введен сержантом морской пехоты, который скорее поддерживал его, чем держал. Он был очень бледен, очень грязен, даже недельная щетина не могла сделать его кожу темнее. Одет он был в рубашку и рваные бриджи. Он шаркнул ногой и произнес:
— Доброе утро, сэр.
— Не сметь говорить с капитаном! — крикнул сержант командирским голосом, тряхнув за локоть задержанного. Тот немедленно упал, и сержанту пришлось его поднимать.
— Сержант, посадите его вот сюда, на рундук, и можете идти, — распорядился Джек.
— Итак, сэр, как вас зовут?
— Хиапас, сэр, Майкл Хиапас, к вашим услугам.
— Ну хорошо, мистер Хиапас, и чего ради вы спрятались на борту этого корабля?
Тут «Леопард» черпнул подветренным бортом, зеленая вода с тошнотворной неторопливостью потекла по остеклению люка, Хиапас позеленел ей в тон, прижал руки ко рту, и зашелся в мучительном сухом рвотном позыве. Между сотрясающими его тело спазмами он смог лишь вымолвить:
— Прошу прощения, сэр. Прошу прощения. Мне нехорошо.
— Киллик, — крикнул капитан, — устрой этого человека в гамаке в кубрике.
Киллик, жилистый, похожий на обезьяну, поднял Хиапаса без видимых усилий, и, словно куль, уволок его, приговаривая:
— Осторожней, тут косяк, приятель.
— А я его видел раньше, — заметил Пуллингс. — Он явился на борт сразу после того, как осужденных провели в трюм, хотел завербоваться. Ну, я видел, что он не моряк, он это и сам подтвердил — и я сказал, что у нас нет мест для «салаг», и выставил его, посоветовал записаться в армию.
Про «салаг» — это была чистая правда, их в экипаже не было, за исключением тех, что остались из первоначального экипажа. Капитан с репутацией Джека Обри, требовательный, даже жесткий, но справедливый, не «кнутобоец», да еще и удачливый в захвате «призов» — не имел трудностей с комплектованием экипажа, точнее, с доведением первоначального экипажа до полного комплекта за счет добровольцев, как только новость о наборе достаточно распространялась. Всего-то и надо было: напечатать несколько прокламаций, и устроить несколько встреч в подходящих заведениях — и вот уже экипаж «Леопарда» укомплектован.
Былые сослуживцы капитана, первоклассные матросы, только им известными способами избегавшие облав и вербовщиков, возвращались к нему с улыбкой, часто приводили пару друзей, в надежде (чаще всего оправданной), что их звания и имена помнят. Главной трудностью с экипажем, где даже подвахтенные могли брать рифы и стоять за штурвалом — было уберечь его от адмирала порта. Адмирал урвал свое в последний момент, когда, получив приказ выпихнуть немедленно, во что бы то ни стало, в море «Дельфин», он ободрал «Леопард» на сотню моряков, подсунув взамен шестьдесят четыре постояльца блокшивов — рекрутов и персонажей, что предпочли море тюрьмам графств.
— Но тогда, сэр, — продолжал Пуллингс, — он очень огорчился, и я сказал ему, что это немыслимо — образованный человек на нижней палубе. Он не выдержит тяжелой работы, он сдерет всю кожу с рук, боцманматы будут жучить его, возможно даже, что его доведут до карцера и порки — и он никогда не станет своим для матросов. Но нет, он жаждал пойти в море, просто рвался. И я посоветовал ему обратиться к Уорнеру на «Эвридику» (у него некомплект в сто двадцать человек) — и он очень вежливо поблагодарил меня.
