Диас глазами указал ему на Реаля. Старик низко поклонился и отрекомендовался:
- Я был когда-то известным человеком, имел свою хирургическую клинику. Ее так и звали: Клиника профессора Энгера.
- Профессор, а вы не припомните, кто бы мог сказать такую фразу: "Сквозь тьму надвигающейся на человечество ночи я вижу свет"? - неожиданно спросил Хосе.
- "Он идет с востока, озаряя страдающий мир", - закончил удивленный старик. - Откуда эти слова известны вам? Я сказал их тогда... на конференции. Потом они потребовали, чтобы я отказался, написал письмо в газеты. Они часто били меня по голове резиновыми палками.
В комнате стало тихо.
- Средневековые инквизиторы принудили великого Галилея отречься от своего учения. Он был слаб и стар, господа, и подчинился, - продолжал говорить профессор. - Но земной шар ведь все равно вертится!
- За слова правды мракобесы сослали вас на каторгу, - сказал Реаль. А мы, коммунисты, освобождаем вас и приветствуем как честного ученого!
Когда Энгер понял, для чего его сюда привел Кончеро, слезы потекли по его впалым щекам. Борясь с волнением, он пояснил:
- Это слезы радости не за себя, нет! Я радуюсь за несчастную родину, за все человечество. На свете существуют мужественные люди, которые не позволят торжествовать реакции. Да, господа, я преклоняюсь перед вами. - И седой человек, по-старомодному шаркнув, склонил голову в торжественном поклоне.
Люди, не привыкшие к благодарности, смущенно опустили глаза; они не считали себя героями.
Реаль, поручив Жану позаботиться о старике, отправил - их на корабль вместе с капитаном дальнего плавания. Часы на стене пробили три звонких удара; приближался рассвет. Надо было расставаться с островом Панданго.
Штаб восставших вновь отправил посыльных в бараки с предложением ко всем, не желающим оставаться с уголовниками в лагере, выйти за пределы электропояса. На размышления давались пятнадцать минут, после чего проход через электропояс закрывался.
Минут через десять послышался стук деревянных подошв: "клюк-клек-кляк". За электропояс выходили люди, опасливо озирающиеся по сторонам. Вид повешенного Альвареца пугал их; они шарахались в сторону от пристани и собирались на берегу небольшими группами.
- Вот до чего дошли! - с презрением сказал Диас. - Даже свободы боятся. А вдруг просчитаются, если убегут? Авось Коротышка смилостивится и простит их. Трусы презренные!
- Все вышли? - спросил Реаль.
- Так точно. Из политических в бараках как будто никого не осталось, доложил Лео Манжелли и тихо добавил: - Тут какой-то уголовник требует, чтобы немедленно подошли к нему для переговоров.
- Кто такой?
- Тот, что без руки.
- Пусть остается. На свободе таким делать нечего. Гангстеров и без него хватает. Выводите своих часовых. Через три минуты проход закроем.
Диас отошел к пристани. Поднятая секция электропояса медленно опустилась, и проход закрылся.
- Всем, кто борется за свободу, перейти на катера! - скомандовал Реаль.
Вместе с часовыми Лео Манжелли, спешившими покинуть берег, человек десять отделились от групп, стоявших на берегу, и устремились к отходящим катерам.
- Поднять трапы! - вскоре раздалась команда.
Заработали винты. Взбурлив воду, оба катера одновременно отошли от пристани и направились к темневшему на рейде судну.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ВЫЗОВ НЕ СОСТОИТСЯ
Погруженный во мглу остров медленно таял, как бы растворялся в белесоватом тумане, поднимавшемся над океаном. Все дальше и дальше уходил блекнущий луч вращающегося маяка.
Более семисот каторжников застыли в торжественном молчании. Они прощались с опостылевшим островом, с кошмарами дней и ночей, пережитых на нем.
Людям все еще не верилось, что желаемое свершилось, что они уже свободны и скоро увидятся с родными и любимыми. Многих тревожила мысль: "Каким-то будет новый день? Что предпримут враги? Они, конечно, постараются не выпустить на берег. Скоро появятся самолеты, выйдут миноносцы и помчатся по дорогам машины с полицейскими. Неужели придется умирать в море? Впрочем, что бы ни случилось, - впереди свобода!"
Появилось желание петь. Кто-то затянул "Бандера роха" - песню а красном знамени, будившую воспоминания о героической борьбе свободных испанцев.
Вместе с рабочим, крестьянин, шагай.
С песней иди на врага.
Мы от фашистов очистим свой дом.
Вражьи отряды с дороги сметем.
Когда песня стихла, с капитанского мостика в рупор послышалось:
- Компанейрос! Прошу всех покинуть верхнюю палубу. Отдыхайте, пока есть время. Новый день будет трудным. На вахте остаются лишь назначенные.
Разойдясь по каютам, кубрикам и трюмам, группа Манжелли начала составлять списки освобожденных: перед лагерными номерами ставились настоящие имена и фамилии. А попутно шла проверка, не скрывается ли в группах беглецов кто-либо из агентов Луиса.
В каюте люкс лежал Энрико Диас. Приступ тропической лихорадки, начавшийся перед грозой, окончательно свалил его с ног. Реаля он встретил благодарным пожатием руки.
- Спасибо, Хосе: твоя чудесная голова, смелость и решительность помогли нам свершить чудо.
- Я только был крошечным фитилем, поднесенным к пороху, - ответил Реаль.
