В тот день тысячи чешуекрылых заполнили небо над Кипром, и одной из них приглянулась моя ветка. Именно тогда я узнала тот самый факт, который навсегда омрачил мою жизнь. Я начала собирать воедино недостающие детали этой истории, четко представляя себе, что это был за младенец и почему его назвали в честь Юсуфа и Йоргоса. Потому что, в отличие от исторической литературы, в реальной жизни истории доходят до нас не целиком, а в виде кусков и обрывков, вычлененных сегментов и частичных отзвуков: полное предложение здесь, фрагмент там, ключ спрятан где-то посередине. И, в отличие всякого рода литературы, в реальной жизни мы сплетаем наши истории из нитей не толще тонюсеньких жилок крыльев бабочки.
На следующее утро Костас проснулся от звонка телефона. Дефне беспокойно заворочалась, ее ноздри раздулись, словно во сне она унюхала какой-то запах. Осторожно перегнувшись через лежащее рядом расслабленное тело, Костас снял трубку:
– Алло?
– Здравствуйте! Это доктор Норман. – (Костас, еще окончательно не проснувшись, мгновенно выпрямился. Встал с кровати и направился в сторону балкона, волоча за собой, насколько позволяла длина, шнур телефона. Сел на пол, щекой прижав телефонную трубку к плечу.) – К сожалению, я пропустил ваш вчерашний звонок. Мы были в нашем загородном доме… Только сегодня я прослушал оставленное вами сообщение.
– Благодарю вас, доктор. Когда мы говорили с вами в Лондоне, я был не в курсе определенных вещей, а потому не мог задать нужные вопросы. Но сейчас… – Костас замолчал, заметив, что Дефне перекатилась на бок; солнечные лучи, просочившись сквозь шторы, ласкали ее обнаженную спину. Судорожно вздохнув, он продолжил: – Когда мы встретились, вы говорили, что пытались помочь Дефне, но не стали развивать тему. Насколько я понял, вы имели в виду аборт. Я прав?
После затянувшейся паузы доктор Норман произнес:
– Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос. Видите ли, существует врачебная тайна. Я точно не знаю, что именно рассказала вам Дефне, но не вправе разглашать конфиденциальную информацию о своих пациентах. Независимо от срока давности.
– Но, доктор…
– Мне действительно очень жаль, но ничем не могу помочь. Позвольте старому человеку высказать свое мнение. Мой вам совет – больше не затрагивать столь щекотливую тему. Все это было так давно, что уже быльем поросло.
Повесив трубку после минуты-другой натянутого разговора, Костас замер и уставился сквозь балконные перила на серебряную линию горизонта.
– Кто звонил?
Застигнутый врасплох, Костас резко повернулся. Дефне соскочила с кровати, босая, полуприкрытая простыней. Увидев лицо возлюбленной, Костас понял, что она слышала весь разговор.
– Доктор Норман. Он ничего мне не сказал.
Дефне села на единственный стул на балконе, нимало не беспокоясь, что супружеская пара за стойкой регистрации может увидеть ее с патио:
– Сигаретки не найдется? – (Костас помотал головой.) – Я знаю, ты не куришь. Но я надеялась, что у тебя на дне чемодана случайно завалялась пачка. Иногда люди делают то, что противоречит их натуре.
– Дефне, пожалуйста… – Взяв ее за руку, Костас обвел большим пальцем линии на ладони, словно в поисках тепла, которое он нашел там накануне ночью. – Все. Больше никаких загадок. Я должен знать, что случилось после моего отъезда с Кипра. Что случилось с нашим ребенком?
Костас увидел весь спектр эмоций в ее глазах.
– Он умер. – Голос Дефне казался ровным, точно стена. – Мне очень жаль. Я думала, в этой семье он будет в безопасности.
– В какой семье?
– Английская пара. Надежные, порядочные люди. Они отчаянно хотели ребенка. И мне казалось, это самое правильное решение. Они обещали обеспечить ему первоклассный уход и, я знаю, сдержали свое обещание. Он был счастливым ребенком. Они разрешали мне навещать его. Всем говорили, будто я его няня. Впрочем, я и не возражала, раз уж не могла быть с ним.
По щекам Дефне ручьем потекли слезы, хотя лицо оставалось неподвижным, как будто она не осознавала, что плачет.
Он уткнулся лицом ей в колени, вдохнув ее запах. Дефне принялась рассеянно перебирать его волосы. Пространство между ними сжималось все сильнее; нежность, словно цветок, распустилась там, где сидела боль.
– Так ты расскажешь мне обо всем? – спросил он.
И на сей раз она так и сделала.
Лето 1974 года. Пыльные, разбитые, непроезжие дороги; нещадно палящее солнце – его жар, казалось, проникал в поры, чтобы там и остаться.
