– Да уж, – говорю я наконец, – если бы все в жизни было так просто! Кинул щепотку соли через плечо и всю жизнь горя не знаешь! Не представляю себе, как вы справились со своим горем. Если бы Кристен убил пьяный водитель, я, мне кажется, никогда не смогла бы простить этого человека.
– Да, было тяжело.
– Вы пытались призвать его к ответу? – мягко спрашиваю я.
– Ее, – поправляет меня Том. Он весь напрягся, на скулах проступили желваки. Когда он поворачивается ко мне, я вижу в его глазах бурю. – Тем пьяным водителем была сама Гвен.
Мы садимся рядом на скамейку под платаном. Том рассказывает, как однажды жена позвонила ему на работу и попросила, чтобы он забрал ребенка из садика.
– Она якобы забыла, что записалась на маникюр, а я был не в духе, – говорит он, глядя в пространство перед собой. – Я не успевал закончить срочное дело и резко сказал, что мой грант поважнее ее ногтей. Мол, ты, в отличие от меня, не работаешь. Выкручивайся сама. – Том упирается локтями в колени и сцепляет руки, не поднимая головы. – Потом я снова и снова прокручивал в памяти тот разговор и спрашивал себя, как можно было не понять по голосу, что она пила? Если бы я знал, я бы, конечно, все бросил и приехал.
– Но вы не знали. Нельзя терзать себя за то, что от вас не зависело, – говорю я, обращаясь то ли к своему другу, то ли к самой себе.
Том проводит ладонью по своему лицу:
– Она не пила с тех пор, как забеременела. Я по глупости решил, что худшее уже позади. – Вздохнув, он поворачивается ко мне. – Извините, я не хотел портить наш вечер.
Я глажу его по спине:
– Вы ничего не испортили. Это хорошо, что вы можете об этом говорить.
– Тот подарок, который я нашел в шкафу… Помните? Я еще подумал, что это для меня?
– Помню, – отвечаю я.
Несколько недель назад Том упомянул о коробке с надписью «Не открывать».
– Он оказался не для меня, а для нее самой. Бутылка джина – точнее, полбутылки. Умно она придумала прятать алкоголь. – Том роняет голову. – Господи, я же был паршивым мужем! Все время пропадал на работе, не уделял жене достаточно внимания. Неудивительно, что она снова начала пить.
Я рассказываю Тому о последнем утре с Кристен: о завтраке, о ее взвинченном состоянии.
– Тем не менее я позволила ей сесть на поезд. Внушила себе, будто она просто перевозбудилась от кофеина. Мне не хотелось признавать, что моя дочь психически нездорова, как и моя мать.
– Чувство вины – вот тот подарок, на который надо вешать ярлык «Не открывать».
Мы оба улыбаемся. Странно делиться друг с другом тем, что мучило нас месяцами. Но в то же время я как будто освобождаюсь от оков смерти и стыда, которые стали слабее благодаря «чуду», Энни, Кейт и даже отцу.
Идя вместе со мной к моему дому, Том непринужденно обнимает меня за плечи, и я чувствую себя так, будто мы с ним старые друзья. У дверей он берет мои руки в свои и с улыбкой говорит:
– Эрика, спасибо за прекрасный вечер. Вы оказались именно такой, какой я надеялся вас увидеть.
Лучшего комплимента и придумать нельзя. Вспоминаю тот хаос, который царил у меня в душе два месяца назад, и мысленно благодарю «чудо». Том продолжает:
– Завтра утром я возвращаюсь в Вашингтон. Найдется ли у вас время выпить со мной кофе, прежде чем я улечу в Париж?
До сих пор я внушала себе, что мы с Томом в лучшем случае будем просто друзьями, но теперь начинаю колебаться. Мне нравится этот мужчина, который, как и я, перенес утрату и знает, к чему приводит жизнь в неуравновешенном состоянии. Мужчина, который скоро вернется в Штаты и который сейчас недвусмысленно дает мне почувствовать себя здоровой привлекательной женщиной.
Интервью «Нью-Йорк таймс» завтра в полдень. Быстро подсчитываю, как долго продолжалось мое телефонное знакомство с Томом. Два месяца, три недели и пять дней. Достаточно ли этого, чтобы с ним переспать? Нет. Или да?
Я делаю глубокий вдох и несмело улыбаюсь:
– Мы можем выпить кофе прямо сейчас.
Пока мы идем по вестибюлю, я быстро соображаю, все ли в порядке. Ноги побрила? Да. Простыни чистые? Нормальные. Отперев квартиру, я даже не включаю свет. Но Том не проявляет нетерпения. Он разувается и аккуратно ставит ботинки в сторонку. Я веду его в гостиную. Повесив пиджак на кресло, он подходит ко мне и нежно меня обнимает.
Губы Тома находят мои. Чувствуя легкое головокружение, я закрываю глаза и наслаждаюсь упоительными ощущениями: мягкостью его прикосновения, легким запахом мыла, вкусом яблочного бренди на языке.
– Ты уверена? – спрашивает он, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в лицо. – Я не хочу тебя торопить.
Поторопи меня! Пожалуйста!
– Не беспокойся, – говорю я вслух. – Я знаю, что делаю.
Приезд в Нью-Йорк – это всегда волнующее событие. Даже для Энни, которая провела в этом городе почти всю свою жизнь. Здесь час ночи, а в Париже семь утра. Рейс откладывался, Энни не спала целые сутки, но ее глаза широко раскрыты, как у олененка. Из окна такси она смотрит на знакомые огни и вывески, на высокие здания и до сих пор не опустевшие тротуары. Вот наконец-то и Центральный парк. Ей хочется кричать от радости: она почти дома!
