На подстилке, на земляном полу ворочался непривычный к столь жесткой постели майор Фремденгут. Тут же рядом, кряхтя и сопя, стаскивал с себя ботинки несколько притомившийся or стряпни и прочих хлопот фельдфебель Кумахер. Он уже успел доложить майору, что ничего особенного, достойного внимания за последний час на воле не произошло и что ефрейтор Сморке никаких признаков жизни не подает.
Потом наступило молчание, которое наконец прервал Фремденгут.
— Вообще, Кумахер, — сказал он, почесывая обросшую щетиной щеку, — вообще говоря, в интересах империи вас все-таки было бы правильней придушить.
— Помилуйте, господин майор! За что? — испугался фельдфебель.
— Боюсь, что для этого имеются достаточно серьезные основания.
— Никаких, господин майор! Уверяю вас, ровным счетом никаких!..
— Что вы там такое наболтали этому комиссару насчет первых трех ящиков?
— Я?! Комиссару?! Насчет ящиков?! Я ничего не говорил, господин майор… Я вообще отговариваюсь незнанием… Я же всего-навсего фельдфебель…
— Без истерики! Не орать! Нас могут услышать. И, к вашему сведению, господин Кумахер, фельдфебель войск СС — это не «всего-навсего», а очень много. Фюрер облек нас с вами особым доверием. В наших руках в некотором роде могущество и будущее империи…
— О, будущее империи?!
— Будущее и могущество… Нет, вы, кажется, все же слишком болтливы, чтобы оставлять вас в живых…
— Уверяю вас, клянусь, господин майор, я чист перед богом и фюрером!
— Это в ваших же интересах держать язык за зубами… Когда за нами придет судно…
— Оно обязательно придет, не правда ли, господин майор?
— Оно обязательно придет. Я понимаю, о чем вы думаете.
— Что вы, господин майор! Осмелюсь доложить, я ни о чем не думаю!
— Вы думаете, что дела империи плохи.
— Никак нет, господин майор. Я этого никак не думаю!..
— Ну и дурак. Дела империи действительно плохи. Но тем определенней за нами обязательно приедут… Вы знаете такую песенку «Ойра»?
И Фремденгут для наглядности запел, чуть слышно, почти шепотом:
— Как же, как же! — растроганно отозвался Кумахер. — Дай бог памяти, тысяча девятьсот десятый — одиннадцатый год… Во всяком случае, до первой мировой войны… Можно сказать, песня моей юности.
— Она будет позывными этого судна, понятно? Ваша задача — любыми средствами починить рацию и во что бы то ни стало добиться, чтобы аккумуляторы были заряжены и чтобы приемник все время работал. Наврите, что это нужно для контроля после починки. Призовите на помощь всю свою нордическую хитрость. И постарайтесь представить дело так, будто вы починяете рацию вопреки моей воле и что вы рискуете жизнью…
— Слушаюсь, господин майор. Будет исполнено, господин майор…
— И вы сами понимаете, Кумахер, что если у меня создастся хоть малейшее подозрение, что вы распустили свой язык…
— Осмелюсь доложить, господин майор, вы меня незаслуженно обижаете. А скоро оно ожидается, это судно?
— По нечетным числам, с часу до половины второго дня. Появление на рейде через двадцать пять минут после последнего позывного сигнала. Кстати, насчет Сморке…
Но тут заскрипел засов, распахнулась дверь… Все, кроме Егорычева, удалились под сень дерев соснуть часок-другой, потому что ночью предстояли дежурства, а Егорычев приступил к допросу Кумахера.
На сей раз и Кумахер тоже отказался давать показания. Конечно, не в такой резкой и окончательной форме, как Фремденгут. Кумахер вилял, уклонялся от прямых ответов, ссылался на ухудшившуюся за последние двое суток память, объяснял очень подробно, что это, вероятней всего, у него от сильных душевных переживаний, ударялся в подробности, не имевшие никакого отношения к существу вопроса, но и от вчерашних своих показаний прямо отказываться не решался. Больше того, он довольно прозрачно дал понять, что почти уверен, что через два-три дня память его значительно восстановится и тогда он будет рад ответить господину капитан-лейтенанту на любые вопросы, на которые он в состоянии дать ответы.
Душа Курта Кумахера находилась в серьезном смятении: господин фельдфебель боялся просчитаться.
