«Хороший парень! - подумал Егорычев, провожая Смита глазами. - Без него я бы пропал с этими высокопарными трусами. Но полно, трусами ли? Что-то я, поразмыслив, помаленьку прихожу к убеждению, что дело здесь не в трусости. Для них троих это не война не на живот, а на смерть с коричневой чумой, с угрозой свободе всего человечества, а
Часы показывали десять минут девятого, когда Смит снова сменил Егорычева в пещере. Кумахеру Егорычев приказал посидеть там же, рядышком с майором, но ни в коем случае не обмениваться с ним ни единым словом. Смиту он дал автомат Фремденгута, а сам с автоматами Шварца и Кумахера вышел к остальным своим спутникам.
- Джентльмены, - сказал он, - предварительный и самый беглый допрос обоих эсэсовцев подтвердил мои догадки. Нет никаких сомнений, что если на остров прибудут дополнительные контингенты неприятельских войск, мы будем немедленно уничтожены, прежде всего в интересах полнейшего соблюдения военной тайны. Это,
конечно, никак не значит, что нас не попытаются прикончить и наличные эсэсовцы, если только к тому представится хоть малейшая возможность. И уверяю вас, мистер Фламмери, уж они-то не посчитаются с тем, что ваши фирмы больше полувека поддерживают теснейшие деловые связи по части торговли взрывчатыми веществами. Я пока еще очень немного знаю. Для того чтобы узнать больше, мне требуется ваше обещание, что вы впредь до моей санкции не будете вступать с пленными ни в какие переговоры. Поверьте моему слову, я нисколько не преувеличиваю.
Его слова, кажется, произвели впечатление.
- С минуты на минуту, - продолжал он, - может вернуться четвертый эсэсовец. Он ушел вниз за провизией и водой. Он вооружен. Ясно, что на свободе его нельзя оставлять. Его нужно как можно скорее поймать. Поймать его можно только, если захватить врасплох.
Лужайка, ставшая местом описанных выше событий, завершала собой северную часть острова, охватившего зеленым полукольцом просторную и глубокую бухту бирюзовой синевы. Его берега, покрытые светло-серым гравием до наиболее высокой линии прилива, дальше почти сразу переходили в гористый, обильно поросший лесом амфитеатр, напоминая гигантскую полуразбитую миску, из которой чудом не выплескивалась вода. Оба рога этого растянувшегося километров на пятнадцать каменистого полумесяца обрывались высокими и крутыми мысами.
Сама по себе площадка Северного мыса была невелика - не более трех-четырех тысяч квадратных метров. Если бы не покрывавшая ее густая трава, пестревшая диковинными и очень пышными цветами, и если бы не обрамлявшие ее кустарники и деревья неизвестных Егорычеву пород, он сказал бы, что она напоминает ему площадку на балаклавской скале перед знаменитой генуэзской башней, на которой ему пришлось повоевать ранней весной памятного тысяча девятьсот сорок второго года. Только та площадка была больше вытянута в длину и значительно менее уютна, возможно потому, что на нее ежедневно падало в среднем двести - триста фашистских снарядов и мин. Здесь же царила блаженная тишина, не нарушаемая, а как бы еще более подчеркиваемая пением птиц и домовитым треском цикад.
В Балаклаве, как и во всем Севастопольском укрепленном районе, птиц весной тысяча девятьсот сорок второго года не было. Их разогнала война.
