Остров русалок полностью

И будто мало было семейных проблем, после смерти матери японские колонисты еще крепче прижали островитян. Матушка рассчитывала заработать достаточно денег, чтобы братья смогли посещать в школу хотя бы до десяти лет, — тут как раз пригодился бы дополнительный доход в виде моих заработков. Но сейчас обучение стало слишком опасным, даже если бы у нас остался дополнительный доход: «счастливчиков», которые ходили в школу, вдруг стали сгонять на постройку подземных бункеров для укрытия японских солдат.

Я чувствовала давление со всех сторон, а силы и мужество искала тем же путем, что и моя мать. Недаром у нас говорят: где бы ты ни был на Чеджу, отовсюду ты видишь Бабушку Сольмундэ. Я ходила по телу богини, плавала в складках ее юбок, дышала ее дыханием. А кроме богини, у меня осталось два обычных человека, на которых я всегда могла положиться: Ми Чжа, которая не сдавалась несмотря ни на что, и бабушка, которая очень меня любила, — она тоже пережила много плохого, однако верила, что я сумею поддержать семью.

— Родители живут в своих детях, — говорила бабушка, стараясь укрепить мою уверенность в себе. — Твоя мать всегда будет в тебе. Она даст тебе сил, куда бы ты ни направилась.

А когда мы шли с утра к морю и встречали на обычном месте Ми Чжа, бабушка старалась утешить двух осиротевших девочек еще одной известной поговоркой.

— Океан лучше родной матери, — говорила она. — Океан существует вечно.

На следующее утро после встречи с тем семейством на берегу Ён Сук поднимается рано. Ночью она почти не спала: лежала в темноте и не переставая думала об этой иностранке, о ее муже и детях. Ён Сук вспоминала все слухи о Ми Чжа, какие только доходили до нее за много лет: говорили, что та живет в Америке в собственном особняке, водит машину и присылает деньги в свой район деревни. Но ходили и другие слухи: что у нее маленькая продуктовая лавка в Лос-Анджелесе, что она живет в квартирке и страдает от одиночества, поскольку слишком стара, чтобы выучить язык. После встречи с семьей Ми Чжа Ён Сук уже не знает, чему верить.

Она идет в кухню, греет воду, размешивает в ней мандариновый джем и медленно пьет терпкое цитрусовое питье. Спустившись в огород, Ён Сук собирает шнитт-лук и чеснок, чтобы добавить в утреннюю похлебку из мелких крабов. Потом возвращается к себе, одевается, убирает постель и завтракает. Солнце еще не встало.

Когда она была девчонкой, хэнё официально выходили в отставку в пятьдесят пять. Но тем из них, кто сохранил здоровье, дома сидеть не хотелось, и они по-прежнему ходили в кооператив, просто работали на берегу. С тех пор многое изменилось. Когда Ён Сук завтракает в большом доме с семьей внука, то часто заявляет: «Мне тоскливо дома, схожу-ка к морю». На самом деле она хочет сказать, что ей скучно сидеть с младшими правнуками. Да, стоило бы порадоваться возможности повозиться с малышами — с собственными детьми и даже внуками так не получалось, — но от правнуков не дождешься историй, они не станут с ней шутить или поддразнивать ее. А работу в поле Ён Сук никогда особо и не любила (правнуки сказали бы, «это не ее фишка»): вечно стой внаклонку — то посадка, то прополка, то окучивание, то сбор урожая. Ей больше нравится жить в гармонии с природой — с ветром, приливом и луной.

Ён Сук может делать, что хочет, потому что она финансово независима. Никто никогда за нее не платил и не будет. Своим банком она считает море. Даже не будь у нее чеков и кредитных карт, она смогла бы заработать деньги под водой. Ныряя, она всегда чувствует себя здоровой, словно море ее лечит. Когда в жизни у нее случались проблемы, она обычно шла нырять. Конечно, это опасно, но каждый день что-то тянет ее в море. Даже если тело не под водой, там душа Ён Сук.

— Я слышу зов океана, — заявляет она внуку сегодня утром, и тот не собирается с ней спорить. В этом доме никто ей не перечит. Даже через много лет после того возраста, в котором полагалось бы уйти в отставку, Ён Сук оставалась одной из лучших хэнё. Ни у кого не было такого опыта, такого знания приливов, течений и больших волн, никто так хорошо не находил гнезда осьминогов, не умел так надолго задерживать дыхание. Даже странно: теперь хэнё, наоборот, обычно старше пятидесяти пяти. Говорят, что лет через двадцать ныряльщиц вообще не останется.

Уши у Ён Сук всегда болят, в них всегда стоит звон — столько лет на них давила вода. Голова у нее кружится и болит, старуху вечно подташнивает, будто она на палубе лодки, которую качает на волнах. Иногда у Ён Сук немеет правая сторона лица. Бедра ноют от грузил, которые она стала носить на поясе, когда начала нырять в гидрокостюме, — всплывая, приходится прилагать изрядные усилия. А кроме грузил, плывя к лодке или к берегу, она часто волочет в сетке килограммов тридцать улова, и его потом надо вытаскивать на сушу и нести в бульток. И все же… беспощадное море тянет ее к себе.