Игорь выпрямился, вытянул руки по швам. Скажете, как на торжественной линейке? Ну, пусть так. Он еще застал Советский Союз и был октябренком. Под веками плавало пятно светлого окна.
Я здесь, остров, – сказал Игорь. Я тоже хочу… Он мотнул головой, подумав, что это не правильно. Сразу «я хочу». Будь он островом, нефигово удивился бы, что это за хрен с горы встал и желания ему загадывает. Давай-давай, еще ножкой притопни. Хочу, как у Пушкина, быть владычицей морскою…
Игорь вдохнул и выдохнул. Прости, я это… Он сжал челюсти. Я дурак. Молодой дурак. Перед тобой это не зазорно… Просто помоги мне.
Он сжал пальцы в кулаки. Где-то внутри, под ребрами, возникло напряжение. Сердце кольнуло, оно словно раздулось, уперлось в грудную клетку. Мгновение – и распадется, лопнет. Уши заложило, как в самолете. Игорь до боли закусил верхнюю губу. Слушай, остров, слушай, – торопливо подумал он, я хочу научиться быть лучше. На самом деле! Я не вру. Даже если это будет очень сложно. Конечно, это опять «я хочу», но, пожа…
Мысль так и не удалось закончить. Тепло, хлынувшее в него, через него, вымыло ее без остатка. Вымыло все. Осталось только ощущение огромного, прозрачного счастья. Глубокого, как небо. Оно затаилось в нем, но, как чувствовал Игорь, его можно было в любой момент испытать заново. Закрой глаза, сосредоточься – и оно здесь, с тобой. Счастье.
На фоне этого меркли и кроссовки, и выкуренная сигарета с марихуаной. Обиды, мечты о миллионе долларов, яхте, белом «мерсе», злость, неуверенность в себе, стремление быть как все, прыщи, стеснение, острое, безответное чувство первой почти взрослой любви. Все это казалось таким мелким, пустым, далеким.
А еще обнаружилось, что счастье легко раскладывается на составляющие. Мама. Папа. Школа. Дыхание. Свет. Шаг. Жизнь. Дед первый и дед второй. Бабушка. Воробей. Смех. Дождь. Прогретый асфальт. Дома.
– Ох…
Игорь шагнул из ниши, склонился над столом.
– Это как зарядка для батареек, да? – сказал отец.
– Круче.
– И что это по-твоему?
– Машина счастья, – сказал Игорь.
– Как версия – имеет право на жизнь, – улыбнулся отец.
Игорь обнял его.
– Пап…
– Ты чего?
– Спасибо.
– Принято.
– А это… – Игорь смутился. – Ну, это нормально – подзаряжаться? Чуть что – сразу за холодильник?
– Не совсем, конечно. Но если не можешь справиться с тем, что происходит вокруг и в тебе, в частности, то лучше, я думаю, не усугублять.
– Не, я в том смысле, что это же как наркотик. Привык и уже трудно отказаться.
Отец кивнул.
– Интересный момент. Только тут важно что: становимся мы лучше или хуже после того, как постоим на острове? Ты стал хуже или лучше? Я стал хуже или лучше? Вот и ответ. И еще: со временем необходимость в его частом использовании, похоже, отпадает. Не находишь, что получается совсем не наркотик, а наркотик наоборот?
– Ну, если так…
– Технология, правда, еще не прошла апробацию. Ей всего день. Но ты, знаешь, просто замечай, когда в тебе происходит переключение с островного, скажем так, мировосприятия на прежнее. Если чувствуешь, что не можешь справиться с этим сам, то добро пожаловать к нам с мамой за «ЗиЛ».
Игорь фыркнул.
– Ладно, я понял.
– Теперь можешь идти гулять, как хотел, – сказал отец. – Только, я думаю, рассказывать об острове никому не стоит. Пока.
– Само собой. Ну, я это…
Игорь махнул рукой в сторону прихожей.
– Давай-давай, – подбодрил его отец.
Мама в большой комнате подшивала пододеяльник, телевизор негромко шелестел голосами, шел мексиканский сериал.
Как же было здорово по-новому смотреть на родителей! На отца – не как на неудачника, простофилю или рохлю, который не способен заработать достаточно денег. И не как на предмет мебели, который только и может в квартире, что скрипеть. С комом в горле – как на старшего товарища. Серьезного, вдумчивого, обладающего гораздо большим опытом, чем он сам.
А на маму – как на человека, который подарил жизнь. Бесконечно любящего человека. Почему он забыл об этом? Что же он за сын? Придурок с идиотскими капризами: дай приставку! Дай «варенки»! Дай кроссовки! Дай, дай, дай. Как она еще вытерпела и не прибила его? Провалиться бы куда-нибудь со стыда.
Ведь из них троих она была самая уязвимая. Они-то – два мужика, самой природой предназначенные стойко переносить тяготы и лишения. Стукнуло, ахнуло, прилетело, выбило пол-башки – отряхнулся и пошел. Мама – другое дело. Женщины – вообще другое дело. Они восприимчивей и слабей.
Ох, сдвинулась область восприятия. Кардинально сдвинулась.
– Мам.
Игорь подсел, ткнулся лбом в плечо.
– Что, Игорюшка? – спросила мама.
– Может сдать кроссовки нафиг обратно?
– Теперь уже, наверное, поздно.
– Прости.
Игорь сунулся губами к маминой щеке.
– Щекотно, – качнув головой, улыбнулась мама. – Ничего, прорвемся.
– Тогда работа по дому теперь моя, – пообещал он. – Посуда, полы, половики.
– Пыль.
– Пыль. Все на «п».
– Приятно слышать. Но ты же вроде на улицу рвался?
– А-а, да. Это после. После улицы. Я буду где-то в семь.
Мама, сделав стежок, бросила взгляд на настенные часы.
– Может, в шесть?
– Не, не нагуляюсь.
– Тогда уж и кроссовки надень.
