Колебания боцмана показались мне подозрительными, и, признаться, я не поверил, что вино нравится ему больше, чем бренди. Всё это только предлог. Дело ясное: он хочет, чтобы я ушёл с палубы. Но зачем ему это нужно? Он избегает смотреть мне в глаза. Взор его всё время блуждает по сторонам: то он поглядит на небо, то на мёртвого О'Брайена. Он всё время улыбается, даже кончик языка изо рта высовывает от избытка хитрости. Тут и младенец догадался бы, что он что-то замышляет. Однако я сразу смекнул, как воспользоваться этим случаем. Такого тупицу ничего не стоило провести. Я и вида не подал, что хоть что-нибудь подозреваю.
– Вина? – спросил я. – Отлично. Но какого – белого или красного?
– Всё равно, приятель, – ответил он. – Лишь бы покрепче да побольше.
– Хорошо… Я принесу вам портвейну, мистер Хендс. Но придётся его поискать.
Я сбежал вниз, стараясь стучать башмаками как можно громче. Потом снял башмаки, прокрался бесшумно по дощатому проходу в кубрик, там поднялся по трапу и тихонько высунул голову из переднего сходного тамбура. Хендс никогда не догадался бы, что я наблюдаю за ним. И всё же я принял все меры, чтобы не привлечь к себе его внимание. И самые худшие мои подозрения вполне подтвердились.
Он поднялся на четвереньки и довольно проворно пополз по палубе, хотя его раненая нога, очевидно, сильно болела, так как при каждом движении он приглушённо стонал. В полминуты дополз он до шпигата, у которого лежал корабельный канат, сложенный кольцом, и вытащил оттуда длинный нож или, вернее, короткий кинжал, по самую рукоятку окрашенный кровью. Он осмотрел его, выпятив нижнюю челюсть, потрогал рукой остриё и, стремительно сунув его себе за пазуху, пополз на прежнее место у фальшборта.
Я узнал всё, что мне было нужно. Израэль может двигаться, он вооружён. Раз он старался спровадить меня с палубы, значит, именно я буду его жертвой. Что он собирается делать после моей смерти – тащиться ли через весь остров от Северной бухты к лагерю пиратов на болоте или палить из пушки, призывая товарищей на помощь, – этого, конечно, я не знал.
Я мог доверять Хендсу в том, в чём наши интересы совпадали: мы оба хотели привести шхуну в безопасное место, откуда её со временем можно было бы вывести без особого труда и риска. Пока это ещё не сделано, жизнь моя в безопасности. Размышляя, я не терял времени: прокрался назад в каюту, надел башмаки, схватил бутылку вина и вернулся на палубу.
Хендс лежал, словно тюк, в том самом положении, в каком я его оставил. Глаза его были прищурены, будто он был так слаб, что не мог выносить слишком яркого света. Он поглядел на меня, привычным жестом отбил горлышко бутылки и разом выпил её почти до дна, сказав, как обычно говорится:
– За твоё здоровье!
Потом, передохнув, достал из кармана плитку жевательного табаку и попросил меня отрезать кусочек.
– Будь добр, отрежь, – сказал он, – а то у меня нет ножа да и сил не хватит. Ах, Джим, Джим, я совсем развалился! Отрежь мне кусочек – видать, уж последний, который мне доведётся пожевать в моей жизни. Долго я не протяну. Скоро, скоро мне быть на том свете…
– Ладно, – сказал я. – Отрежу. Но на вашем месте, чувствуя себя так плохо, я помолился бы перед смертью, как подобает христианину.
– Помолился? – спросил он. – О чём?
– Как о чём? – воскликнул я. – Вы не знаете, о чём вам молиться? Вы вот только что спрашивали меня насчёт усопших. Вы изменили своему долгу. Вы всю жизнь прожили в грехе, во лжи и в крови. Вон у ног ваших лежит человек, только что убитый вами. И вы спрашиваете меня, о чём вам молиться! О милосердии Господнем, мистер Хендс, вот о чём!
Я говорил горячее, чем следовало, так как думал о кровавом кинжале, спрятанном у него за пазухой, и о том, что он задумал убить меня. А он вновь приложился к бутылке и потом отвечал мне с необыкновенной торжественностью.
– Тридцать лет я плавал по морям, – сказал он. – Видел и плохое, и хорошее – и штили, и штормы, и голод, и поножовщину, и мало ли что ещё, но поверь мне: ни разу не видел я, чтобы добродетель приносила человеку хоть какую-нибудь пользу. Прав тот, кто ударит первый. Мёртвые не кусаются. Вот и вся моя вера. Аминь!.. Послушай, – сказал он вдруг совсем другим голосом, – довольно болтать чепуху. Прилив поднялся уже высоко. Слушай мою команду, капитан Хокинс, и мы с тобой поставим шхуну в бухту, и дело с концом.
Действительно, нам оставалось пройти не больше двух миль. Но плавание было трудное. Вход в Северную бухту оказался не только узким и мелководным, но и очень извилистым. Понадобилось всё наше внимание и умение. Но я был толковый исполнитель, а Хендс – превосходный командир. Мы так искусно лавировали, так ловко обходили все мели, что любо было смотреть.
