Мы сидели так тридцать шесть часов, ведя молчаливую битву — кто первый сдастся, кто бросит дежурство, тот и проиграл. Я проводил время, развалившись в кресле, угрюмо глядя перед собой и сжимая в руке брошюру под названием «Управляя своим будущим после ожогов — психосоциальные проблемы». Она сидела прямо, недовольно поджав губы, то и дело бросая поверх очков взгляд на кроссворд, напечатанный в «Телеграф». Я все время за ней следил, чтобы она не попыталась включить свой мобильный телефон. Нам всем велели не поддерживать контакты с окружающим миром, даже с родственниками и друзьями, и я не собирался давать ей ни одного шанса. Потому что у полиции возникла проблема.
Сначала, узнав о Лекс, все в Обане втайне почувствовали облегчение — Малачи Дав наконец-то нанес свой удар, причем пострадал всего один человек, а не сотни, как того боялись. Но теперь стало ясно, в чем тут загвоздка — с точки зрения Дава, его работа была выполнена, так как он считал, что Лекс умерла. А действительность оказалась совсем другой. Один местный репортер узнал, что в номере для изнасилованных кто-то живет. Он не успел связать это с резней на острове Свиней, но когда его информатор в полиции категорически отказался что-либо ему сообщить, журналюга понял, что тут что-то есть, и начал копать. Дансо сходил с ума, пытаясь все это скрыть, — он был уверен, что с Давом покончено, но хотел получить доказательства, прежде чем что-то попадет в газеты. Нам нужно было тело. На окнах отдельной палаты имелись ставни, а всех приходящих сюда врачей и медсестер предупреждали о том, чтобы они ничего никому не рассказывали, даже друзьям. Тем не менее было ясно, что рано или поздно кто-то проболтается и все выйдет наружу. Но если мать Лекси хотя бы протянет руку к своему телефону, я буду тут как тут.
Анджелина пыталась заставить нас покинуть палату, чтобы немного отдохнуть — в комнате для родственников стояли кушетки, где можно было прилечь, — обещая позвать, если что-нибудь случится. Она ковыляла туда-сюда, приносила кофе и «сникерсы» и все время спрашивала, когда Лекс придет в сознание. На второй день в одиннадцать часов утра она принесла четыре пончика в полосатой бело-розовой коробке, украшенной изображением голубой шапочки шеф-повара. Накрыв салфеткой стул, стоявший рядом с матерью Лекс, аккуратно выложила на него пончики.
Взглянув на них, моя теща коротко рассмеялась.
— А говорят, что нынешняя молодежь не знает, как правильно питаться.
Анджелина замерла, и на секунду я подумал, что сейчас она заберет пончики обратно. Но она этого не сделала. Вместо этого она выпрямилась, спокойно направилась к моему креслу и поставила коробку, а рядом с ней стаканчик кофе.
— Моя мать умерла, — сказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности, но заставив всех поднять на нее взгляд. — Моя мать умерла, но она была красивая. Она была красивая и добрая. И она меня любила.
Я посмотрел на Анджелину. За последние две недели ее волосы отросли настолько, что теперь полностью закрывали проплешины. Они были причесаны и даже слегка блестели. Кажется, она подкрасила брови и ресницы, а на мать Лекс смотрела с некоторым вызовом.
— Да, — продолжала она, с трудом сдерживаясь. — И знаете что? Думаю, она была права. Думаю, она была права в том, что любила меня.
Она накрыла кофе салфеткой и, словно ничего не случилось и мы на нее не смотрели, присела в углу и стала пить свой кофе.
Наступала осень, из окна третьего этажа было видно, как на фоне густых облаков чернеют памятники и мавзолеи некрополя. На дорожке возле корпуса стояли пациенты в халатах и тапочках и сосредоточенно курили, стараясь не смотреть на эти кладбищенские знаки и суровую статую Джона Нокса.[39] Анджелина сидела молча, глядя на меня с противоположного конца больничной палаты.
Третий день был днем кожи. Медсестра из ожогового отделения принесла мерную ленту, чтобы снять мерки для давящей повязки, которая должна предотвратить рубцевание и дать Лекси возможность двигать суставами, когда она поправится. Ей придется носить ее полтора года, сказала медсестра. Из компании «Майскин лэбз» приходил лаборант — делать биопсию. Они там могут из маленьких кусочков кожи выращивать большие и пересаживать их обратно. В обед появился пластический хирург и начал давить на невропатолога — он хотел очистить рану, чтобы удалить омертвевшую кожу. Невропатолог ворчал, но в конце концов уступил, и они договорились на следующий день — на вторую половину. К вечеру Лекси должны перевести в ожоговое отделение, в палату усиленной терапии. И привести в сознание. Она узнает все о своем будущем, о службе клинической психологии и о том, что ее кожу будут выращивать в какой-то лаборатории, находящейся в сотнях миль отсюда.
