– Ваша мать была самой красивой женщиной из тех, что мне довелось видеть, – сказал он и после паузы добавил: – Если не считать моей жены, конечно. – Помолчав немного, старик продолжал: – Ее красота была не только даром свыше, но и проклятием: такие женщины всегда толкают мужчин на безумные поступки. Но стоит ли винить ее в этом?
Внимательно наблюдавшая за матерью Алексис заметила, что та хорошо поняла, о чем говорит Антонис.
–
Было уже далеко за полночь, и свечи давно погасли, а они все говорили. Атмосфера за столом была такой же теплой, как сентябрьская ночь снаружи. Наконец все стали расходиться. Несколько часов спустя Софии и Алексис надо было отправляться в дорогу: Алексис нужно было вернуться в Ханью, к Эду, а ее матери – сесть на обратный паром до Пирея. Алексис казалось, что с тех пор как она приехала сюда, прошло не меньше месяца, хотя на самом деле она пробыла в Плаке лишь несколько дней. Да и для Софии эта короткая поездка оказалась неизмеримо важной. На прощание она сердечно обняла всех своих давних знакомых и пообещала в следующем году приехать уже надолго.
Утром Алексис довезла мать до Ираклиона, где та должна была сесть на паром до Афин. Всю дорогу мать и дочь непринужденно болтали. Высадив Софию, которая заявила, что полдня, остававшиеся до отправления парома, она с удовольствием проведет в многочисленных музеях города, Алексис продолжила свой путь в Ханью. Она раскрыла загадку прошлого, и настало время вплотную заняться будущим.
Без малого три часа спустя после расставания с матерью Алексис остановила машину у отеля на набережной Ханьи. Долгое путешествие по жаре утомило ее. Очень хотелось пить, поэтому она перешла дорогу и зашла в бар, окна которого выходили прямо на побережье. За одним из столиков сидел Эд и угрюмо смотрел на море. Алексис тихо подошла к нему и села. Звук, который издал ее стул, привлек внимание Эда, и он резко повернулся к ней.
– Черт, где тебя носило? – воскликнул он.
Если не считать отправленной четыре дня назад эсэмэски, в которой сообщалось, что она на пару ночей останется в Плаке, все это время Алексис не связывалась с Эдом, а ее мобильный телефон был выключен.
– Так вышло, – проговорила девушка, понимая, что ей не следовало пропадать так надолго. – Извини меня, пожалуйста. Я так увлеклась, что забыла обо всем. А потом приехала мама, и…
– То есть как «приехала мама»? Такое впечатление, что у вас там была встреча после долгой разлуки! Но мне ты об этом сказать забыла, понятное дело. Большое спасибо!
– Выслушай меня! – начала Алексис. – Для меня все это действительно очень важно…
– Да что ты говоришь!? – язвительно перебил ее Эд. – Что для тебя важно? Встретиться с матерью, которую ты можешь видеть каждый вечер, – это важнее, чем провести отпуск со мной?
Не дожидаясь ответа, Эд встал, подошел к стойке и заказал очередной коктейль. Пил он его, сидя на табурете спиной к Алексис, и в его позе сквозило возмущение. Девушка тихо поднялась и выскользнула наружу. Чтобы добраться до номера и сложить свои вещи в сумку, ей понадобилось лишь несколько минут. Напоследок она взяла с журнального столика пару книжек, а на их место положила записку:
Никакого «С любовью, Алексис» или «Целую» она не приписала. Это был конец всему: она в этом больше не сомневалась. Любви между ними уже не было.
Алексис ехала обратно в Ираклион. Было уже четыре часа, и если она хотела добраться до города к семи, то следовало поторопиться: паром отправлялся в восемь, а она еще должна была вернуть машину в пункт проката.
Автомобиль нес ее по гладкому прибрежному шоссе, из любой точки которого открывался превосходный вид на море, и постепенно настроение девушки улучшалось. Слева от дороги все тонуло в оттенках голубого цвета – лазурное море, насыщенная синева неба… И почему синий цвет считается цветом грусти? Яркое небо и поблескивающая вода превосходно сочетались с безудержной радостью и ощущением полета, которые охватили Алексис.
Она опустила стекла, и в салон врывался теплый ветер. Волосы Алексис темным облаком развевались за спиной, а она во весь голос подпевала «Кареглазой девчонке», которая звучала в разбитых динамиках дешевого магнитофона. Как же эту кассету Ван Моррисона не любил Эд!
Эта замечательная поездка длилась немногим больше двух часов, и боязнь опоздать на паром заставляла Алексис постоянно жать на педаль газа. И с каждым километром шоссе она оставляла позади еще один кусочек прошлого.
